– Где гидролизный завод? – спросили мы и напряглись, опасаясь в темноте не рассмотреть жест («Да там!»). Но оказалось, что он свободно говорит по-русски. Следуя его советам, мы выехали на глухую темную пойму. Под низким небом, по пустынной дороге, не выдерживая прямой линии, бежал одинокий солдат стройбата в форме, но без пилотки.
– Далеко ли бежишь, служивый?
– Не знаю, – сказал он с азиатским акцентом.
Мы обогнали его… Еще четыре солдата в темноте и молчании бежали по мокрой дороге. За ними так же молчаливо и неровно, освещая бегущих блуждающим светом фары, словно пастухи на лошади, ехали на мотоцикле два парня, и соседство это вызывало тревогу…
Дорога привела на мрачную и пустую улицу. Справа угадывались дома, слева в тупике темнел огромный, как «Титаник», черный, с трубой корпус гидролизного завода.
Мертвый трактор гнил у мертвого цеха. Ветер гонял пожелтевшие газеты и затихал в горах промасленной ветоши.
У распахнутых настежь металлических заводских ворот с будкой для строгой охраны торчала Доска показателей основных видов продукции: «Спирт… Дрожжи… Фурфурол…» Будка была пуста.
И ни души на скверно освещенной территории циклопического самогонного аппарата… Он шипел один в темноте. Завод-автомат. Завод-робот. Ржавый, запущенный в прошлом и забытый.
Черными глазницами выбитых окон, изъеденным коррозией металлическим скелетом, грязными сосудами трубопроводов, тусклыми гнилушками пыльных светильников он навевал образ покойника (из жутких детских рассказов), восставшего среди раскисшего кладбища темной дождливой ночью и недвижной конвульсией пугающего живых.
Мы въехали в заводской двор в надежде, что нас кто-нибудь остановит, что мы спросим, что нам ответят – где гостиница этого самого завода.
Но людей не было.
Утопая по ступицы в грязи, мы медленно двигались среди останков ржавых механизмов, погибшей аппаратуры, безжизненных машин с продавленными черепами кабин и трупов труб. Мы двигались, а над нами, над всем этим, над землей с порожденными им и порабощенными его гидролизным соком людьми стоял завод.
Нет, не стоял, он работал, работал, работал.
Груды ржавого металла чавкали и пыхтели в полутьме, клокотал котел, два ржавых шнека копошились в лотке с коричневой массой, как свиньи. Все работало само.
«Мы придем к победе коммунистического труда» – висело у дверей цеха, в котором не видно было человеческого следа.
Видимо, придут! Но другим путем, неведомым нам и темным. И неизвестно, что они тут на заводе подразумевают, говоря о коммунистическом труде… может, они уже пришли… И пока чудище отравляет окружающую и населяющую его среду – отдыхают после победного похода со стаканом собственной продукции в руке.
Дождь усилился. Опасаясь увязнуть в колее, мы спешились и осторожно пошли за угол на звук мотора. Там на подпирающем ночное небо Эвересте осклизлых опилок копошился огромный темный бульдозер. Он, пятясь, отползал к стене, опускал забрало и с унылым ропотом толкал опилки к вершине. Затем отъезжал назад, и опилки сползали вслед за ним. Он вновь опускал нож и вновь лез. Движение его было монотонно и бессмысленно.
Казалось, трактор елозил сам по себе, но на окрик «Стой!» он остановился, и на мокрое древесное крошево из квадратной кабины соскочил маленький человек в вязаном шерстяном колпачке с помпоном. Это был мальчик лет двенадцати. Он внимательно и угрюмо осмотрел нас и, ответив на «Здравствуй» – «Ща!», ушел за бульдозер. Он ушел маленьким, а вышел с другой стороны взрослым, с небритым и безразличным ко всему происходящему за заводской оградой лицом. В своей вязаной шапочке на своем тракторе он греб на общую кучу свои опилки. Потом с ними чего-то химичили без него и перегоняли в древнем, как порок, кубе. И текла в результате его усилий река спирта, нужного промышленности; лезли дрожжи, необходимые сельскому хозяйству; загадочный фурфурол капал на оборонные, наверное, и другие нужды; ядовитые стоки отравляли все вокруг; и так было для него всегда и сейчас есть и будет… и он греб.
Люди в задержавшейся навек Зиме не верят разговорам про иные возможности наступившего времени. И это хорошо. Потому что сопоставление реальности и окружающих ее слов могло бы составить такую термопару, которая обязательно разъела бы пластины давно окислившейся жизни, вместо того чтобы дать ей ток. Они не верят в весну, эти люди, они переживают Зиму.
– Где Садовая улица, где гостиница, где ваши дома?
Мужчина был трезв – это бросалось в глаза. Он был небрит, и мы подумали, что это все-таки взрослый человек, а не сказочный мальчик, который в мгновение вырос, нырнув за трактор, но он заговорил, и примитивная речь его все же заставила усомниться в его возрасте вновь.
– Там, что ли? – Один из нас махнул рукой в сторону заводской трубы, усвоив зимнинский язык жестов.
– Ну! – ответил мужчина.
– Ехать по колее?
– Можно по колее… – Он задумался. – Только ворота закрыты.
– Тогда, может, лучше выехать, как въехали?
– Может, лучше… Там пожарники – они знают… А может, нет.