Он зашел за трактор, вновь обернулся бледным мальчиком и полез в кабину. Железный скарабей заурчал и взялся формировать из гнилых опилок новую вершину горы. Трактор взобрался наверх, и мы увидели на сером фоне ночного неба два силуэта в кабине: отец обучал сына своему ремеслу – строить гору из ошметков древесины корабельной сосны, экспортного пиловочника, которые, видимо, все же где-то существовали. В других местах.
Наш выезд напоминал бегство. Машина прыгала по лужам, освещая фарами колею, из которой и захочешь – не выберешься…
Из темноты выскочила фигурка и, не оборачиваясь, по-заячьи побежала в лучах фар впереди нас, прикрывая голову ярко-синей курткой – то ли от дождя, то ли от света. Сообразив, что его догоняют, человечек вдруг остановился и покорно пошел к машине. Это был суетливый и подозрительно услужливый подросток.
– Что ты на заводе делал?
Он быстро посмотрел, опасен ли вопрос.
– Был у сестры – в цеху.
– А хорошо ли детям шляться по гидролизному заводу ночью?
– Так охраны нет. Ходи сколько хочешь.
– А ведь и правда, – провоцировали мы. – Что тут украдешь?.. Дрожжи и фурфурол? Спирт-то гидролизный не пьют!
– Пьют, это ведь нормальный этиловый спирт, – уверенно сказал мальчик и убрал глаза. – По ведру выносят. Раньше вообще залейся… – Он помолчал и сказал голосом взрослого: – Ничего, теперь тоже хватает… Которые не пьют – все равно несут. Валюта, – произнес он чужое слово, обретшее и в Зиме новый смысл.
Мы выехали на улицу.
– Гостиница ваша там. – Он махнул рукой. – А я здесь выйду.
Он хлопнул дверцей и пошел по дороге, полной надежд и свершений.
А мы отправились в гостиницу.
Человек сидел на стуле с высокой спинкой из полированного темного дерева, голова его, неестественно повернутая в сторону, лежала на полированном столе. Кроме головы, на столе лежал хлеб, стояла сковорода с пережаренным до черноты мясом, стальная плоская фляга, графин с водой, банка клубничного джема, два стакана и большая хрустальная пепельница без окурков. Окурки и пепел валялись на полу за спинкой стула.
Человек не повернул голову на стук и не открыл глаза на свет.
…Около ресторана в десятом часу вечера стояла девочка – со спины подросток, одетая, впрочем, весьма старомодно: в желтое пальто и красные брюки «джерси». Из-за стеклянной двери дочернего ресторану кафе вышла женщина в белом халате с грязными оттопыренными карманами и протянула девочке стакан желтого портвейна и бутерброд с вареной колбасой на толстом ломте батона. Девочка сказала: «Спасибо, Маша!» – и поставила стакан на бутерброд, поскольку не могла обхватить его коротенькими пальцами. Отойдя нетвердо на край ресторанной паперти, она сразу стала легкой добычей, со своим стаканом. Из темноты улицы, привлеченный запахом портвейна и полной беззащитностью жертвы, спикировал черный (в нейлоновой куртке) бич. Он прижал ее к стеклянной двери, сквозь которую сочился вялый свет, достаточный, впрочем, чтобы ее можно было рассмотреть: на плоском лице плавали два карих, чуть раскосых глаза, короткий нос был вздернут настолько, что подними его еще чуть-чуть, она стала бы походить на смерть, изображаемую с косой, только на очень маленькую, игрушечную почти и потому миловидную смерть. И было ей от двадцати до сорока лет.
«Я Моника, я мисс Моника», – лепетала женщина. Бич, нависая над ней, кружил. Она закрывала стакан ладонью, охраняя: «Я купила его за рубль». Но развязка была близка. Бич был ласков и неотвратим. И в этот момент с тротуара на паперть поднялся прилично одетый в плащ мужчина и, встав между хищником и жертвой, сказал: «Пей, пей, Моника». Она подняла глаза где-то с уровня его брючных карманов и заискивающе спросила: «Вы не обидите меня? Я певица, я мисс Моника». Она тут же запела: «Глухой неведомой тайгою». Громко и довольно чисто. Потом она предложила мужчине отпить из стакана, но он отказался: «Портвейн не уважаю». Крохотная, жалкая в своем кукольном пальто, она не чувствовала себя защищенной даже рядом с чисто одетым мужчиной и потому заискивающе сказала: «Вы уйдете, а меня обидят… – И кокетливо: – У вас нет расчески?..»
«Пойдем лучше ко мне, – сказал мужчина, – я твой сосед, живу рядом с твоим тупиком». – «А кто ты, фотограф?» – «Я ученый», – сказал мужчина. «А яд у тебя есть?» – «Есть». – «До свидания, – сказала женщина бичу. – Передай в оркестр, я сегодня не буду петь».
Они подошли к небольшому особняку, который в округе звали «Теремок». Теперь в нем селились командированные на гидролизный завод специалисты, оставляя за ночлег рубль – деньги небольшие. Просторная комната с полированным столом и стульями с высокими спинками без двери переходила в спальню. Две комнатки в мансарде с рядовыми кроватями, ванная без воды, кухня с забитым рукомойником и холодильник.