«Не верю я. Не верю! В бескорыстное отношение человека к человеку не верю… Техобслуживание… Вот ты чего пришла? Из любопытства? Вчера по ящику куколку показывали. Пела из хорошей семьи. Ничего… Но я на нее презрительно. Женщины не все одинаковые. У меня сестра девятнадцати лет. Чистая. Улыбка – как рассвет. Но она в Иркутске. А тут живут… Что видят? Кино, телевизор – вот все развлечения. Дети тут выросли – театра-цирка не знают. Одна дискотека. Копируют, что видят по ящику… Все самопальное. Что придумал, что могу – то красота. Там, на этой дискотеке, все парни заряженные. Абсолютно, представь, ни одной трезвой рожи. Дико! Дико!
Ты пойми, если упражняться в этом безумстве лет пятнадцать-двадцать, то мужик уже ни на что не способен… Он уже импотент в полном смысле слова… Это возмутительно… Гибнет народ. Поняла, что меня волнует? Бабы в бешенстве! Берешь, на нее смотришь: она все – готова… Только до света уходят – город небольшой, ославиться не хотят… – это молодячки. А придет девочка… Ты извини, я расслабился…»
Моника сидела с закрытыми глазами, положив ладошки на стакан. Ученый сосед устал, глаза со зрачками, расширившимися на всю радужку, смотрели на флягу. Иногда он их закрывал и подолгу не открывал.
«…Извини. Ну правда, что-то надо делать. Спасать надо!.. Вот куколка у меня была – лет пятнадцать… Яду ставишь… У меня традиционно – без разговоров…»
«Я чувствую свет, я слепой… Мгновение, одно мгновение – слепой, я чувствую свет», – забормотала вдруг Моника свой, видимо, стих и медленно встала…
«Посиди, – сказал ученый сосед, – успеешь. Сейчас осень – долго темно, не увидят».
«Я Моника, я мисс Моника, а ты кто? Кто ты?» – закричала она.
«Думаешь, я врал, чего мне врать. Научный сотрудник… По очистным сооружениям. Без моей подписи ни одно очистное здесь не примут…»
«Яд у тебя есть?.. Яд!»
«…Я не экономлю. – Он вяло кивнул на флягу, потом опустил голову над столом и, закрыв глаза, продолжал: – Чем раньше кончится, тем лучше себя ведешь… Наливаю я этой пятнадцатилетней – она не спрашивает: женат я, не женат. Это она отсекает. Она не за этим пришла. Ее мучает любопытство! Потому что она здесь, в этой Зиме, ничего не видит. Понимаешь – это зло! Это такое зло! Я не зря на эту тему говорю. Чего ты пришла, спрашиваю? Она сидит. Мне к полтиннику, ей пятнадцать. У нее соски не развиты, а она говорит: “Меня мучает любопытство…” Господи, думаю, а что же с тобой дальше будет?..»
Он положил голову на стол и замолчал. Моника взяла двумя руками огромную хрустальную пепельницу, оставшуюся от прошлой жизни теремка, и, выйдя из-за стола, зашла ему за спину, чуть сбоку, чтобы не мешала спинка, и двумя руками подняла пепельницу, словно вбрасывала мяч из долгого аута, окурки высыпались у нее за спиной, голова покрылась пеплом…
«Дико! Дико!» – пробормотал он.
…Гидролизный завод с распахнутыми настежь воротами навис над затихшей Зимой.
Мы вошли в дом с толстыми, как у дота, стенами. Человек сидел на стуле с высокой спинкой из темного полированного дерева, голова его, неестественно повернутая в сторону, лежала на полированном столе. Кроме головы, на столе лежал хлеб, стояла сковорода с пережаренным до черноты мясом, стальная фляга, графин с водой, банка клубничного джема, два стакана и большая хрустальная пепельница без окурков.
Человек повернул голову на стук и открыл глаза на свет.
«Гости! – сказал он. – Хорошо, а то я тут скучаю. Есть хотите? – Он подошел к холодильнику, где лежал огромный замороженный кусок мяса. – Я тут тоже гость… командировка… Знаете, одуреть можно от тоски… А так – фигуру на стол…»
Ох-хо-хо! А может, это правда было ночное видение. И, дождавшись воскресного утра, мы едем на базар! Воскресный базар! Солнце светит, гул стоит. Ярмарка!
Нет ярмарки. Несколько женщин, торгующих овощами, картошкой и семечками, составляют жидкий ряд. Покупатели, минуя их, решительно направляются к группе веселых цыган, которые, словно фокусники, из мешка достают кофты, юбки, платья…
– Не проходи, милая! – кричит дружелюбный зазывала привлекательной, представьте, девушке лет восемнадцати, строго и со вкусом одетой, которая проходит мимо, держа за руку маму. – Иди сюда, красавица! Купи белые колготки!
– На хера мне белые? Что я, невеста? – говорит она ровно.
– Действительно, – подтверждает мама…
Начинался дневной кошмар… Вон из Зимы! В город будущего, в Саянск! Там продают шампанское за бутылку зиминского яда! Там жизнь!
Успеть бы до перерыва: воскресный сон до обеда.
Про ёлку позже.
Настоящих праздников немного, но некоторые длятся без перерыва годами. Праздник ожидания лучшей жизни, например, не кончается никогда. Потерпите (подразумевается «нас»), говорит президент, еще пару лет, и сразу станет начинаться более лучшая жизнь.