Чабуа Амирэджиби написал несколько романов, среди которых самый известный – «Дата Туташхиа», о благородном и справедливом разбойнике, не присоединившемся ни к бандитам, у которых была черная, ночная власть, ни к буржуазному обществу, властвовавшему днем в начале двадцатого века, ни к справедливым красным, готовым днем и ночью захватывать всё и всех с их душами и телами. Он был сам по себе. И ценности духа у него были простые и вечные. Собственно, те же самые, которыми пренебрегали все, кто их декларировал, – партиями, конфессиями и толпами.
Мир, поделенный на повелевающих, которые попирают законы и нормы, и остальных людей, зависимых от тех же норм и законов, одинаково неприемлем для одинокого абрага. Не то чтобы он презирает холопов, рабски и искренне целующих руку власти предержащей или самого обладателя руки, – он не учитывает их в своей жизни.
Он бегает из тюрем, и его возвращают в них, чтобы он опять бежал. Он ищет свой собственный путь, простой и достойный. Он живет по опыту шедшего по земле своей дорогой философа с котомкой за плечами и чудесной мыслью в голове: Бог так устроил, что все простое (пусть и сложенное из разного) – правда, а все сложное – неправда. И хотя ни вымышленный Дата Туташхиа, ни реальный Чабуа Амирэджиби не читали Григория Сковороду, они исповедовали простоту. И чувствовали дискомфорт оттого, что кто-то рядом живет несложно, но скверно.
Мир никогда не будет жить справедливо, потому что он населен людьми. Свобода и равенство несовместимы, а многим обитателям хочется одинаковых, достаточных для проживания условий. Но если невозможно, чтобы большинство жило лучше, то их успокоила бы ситуация, в которой остальные станут жить как все.
Печаль о прошлом равенстве подарена избирательностью памяти, которая выхватывает из ушедших времен приемлемые знаки. Знаки закрепляются сознанием неловко сложившихся жизней и создают основу веры и раболепной ненависти. Веры в то, что сильный унизит богатого, и ненависти к удачливому меньшинству.
Эти чувства имеют психологическую почву. Еще недавно все принадлежало всем. Точнее, ничего никому не принадлежало. А теперь что-то принадлежит, но не мне, не народу (кто он?), а тому, кто воспользовался ситуацией, украл, честно заработал. Важно, что не мне. И надежда на возвращение утраченного равенства – одна. Сильная рука.
Но сильная рука – все равно из другой части, из «избранников». И эти «избранники» тоже неоднородны. Они враждуют между собой: власть и деньги. Интеллигенция, приспособившаяся жить в ладу с государством и полагающая жить без него. Промышленники, отхватившие кусок, и те, кто желает его перехватить. Молодые волки и старые шакалы…
И все (почти все) они демонстративно покончили свои отношения с остальным населением. Украшения ценой в месячный бюджет детского дома, машины, за которые выложены деньги, превышающие годичную зарплату научного института, загородные дома стоимостью в больницы… И всё хвастливо, громко, без ощущения неточности поведения и с демонстративным пренебрежением к окружающей бедной стране.
Бесстыдны парламентарии, члены кабинета, кремлевские сидельцы, церковные олигархи, бесстыдны много больше банкиров и нефтебаронов, поп-звезд и телегероев, потому что, обслуживая большинство, они у него и воруют. Именно эти официанты наиболее опасны для людей. Как они бросились жить красиво и на виду. Как упиваются буржуазностью и нуворишеством – болезнью, которая в пристойном обществе считается малоприличной, на манер венерической. Сколь пренебрежительны манеры и безвкусны пристрастия.
Они строят систему, от которой избавиться можно, лишь когда к людям придет осознание, что их собственная жизнь важнее для каждого, чем жизнь страны. И тогда возвышение своего «одинокого голоса» медленно приведет к мысли, что свобода выше равенства.
Ах, Чабуа Амирэджиби. Ах, многолетний скиталец по политическим лагерям, трехкратный из них беглец, блестящий писатель и красивый человек.
Мы сидим в его скромной квартире, пьем чай, слушаем стихи Пастернака, замечательно переведенные Тамарой – женой Амирэджиби, разговариваем. Точнее, говорю я, а Чабуа пишет свои слова фломастером на пластмассовой табличке. Прощаясь, он одними губами, поскольку голос потерял после тяжелой операции, словно извиняясь за скромность обстановки и приема, говорит:
– Вот так мы живем, Юра. Но мне кажется, что в наше время иначе жить неловко.
Человек не помнит боли – так замечательно он устроен. Щадящая нас память выхватывает из прошлого знаки, более не опасные для проживаемого дня. Из тысяч накопленных ощущений она отбирает те, что уже не саднят душу, и населяет ими использованные годы. Мало радости восстанавливать в памяти руины домов, обнажившие выцветшие обои с темными квадратами – следами фотографий – под обожженными абажурами на голых витых шнурах. Никого не тянет реконструировать «стиль одежды» опухших от голода детей из сиротских приютов и женщин, пахавших на измученной скотине землю в деревнях, обедневших мужиками.
Ретро – это стиль забвения, а не воспоминания.