Он идет в дом, где в комнате, у железной печки, сидят три женщины в черном. Его сестра Нази, Дзадзу – мать его погибшей жены и жена его брата Нора, пролежавшая под снегом два часа рядом с погибшими детьми Валерия, своей дочерью Розмари и теткой Гугуцей.
Они сидят и смотрят в огонь, который никогда более не согреет унесенных снежным вихрем. И памятью возвращаются в последнюю январскую ночь, и в белой тьме бродят между сторожевыми средневековыми башнями в поисках озябших душ, погребенных снегом, и не находят их, и встают с кроватей, на которых сидят, и, провожаемые взглядами запорожцев (со скверной журнальной копии), пишущих письмо турецкому султану, идут в соседнюю комнату, где на пяти кроватях разложены школьные учебники, одежда и фотографии тех, кто сюда не войдет, а на столе – угощения, которые они не попробуют, хотя каждое утро женщины готовят им новое: жарят, пекут, варят и ставят. Но бродят души в заснеженных руинах и бередят память.
«О Залико, Ия, Джанико, Паата, младенец Георгий, Розмари и тетя Гугуца… О горе, горе!..»
Беда свалилась снегом с неба, но надежды, кроме неба, не было.
В Москве, после возвращения из Сванетии, меня спрашивали: а пилотов откуда призвали для сложнейшей работы в горах? А ниоткуда. В горах работали обычные вертолетчики Кутаисского авиаотряда. В предгорьях им помогали отличные военные летчики.
Те немногие читатели, которые путешествовали по воздуху в горах, знают, что и в ясную погоду летать по ущельям, до стен которых рукой подать, занятие не из простых. А теперь представьте – ветер, скверную видимость, неподготовленные площадки, едва вытоптанные в многометровом снегу, высокогорье, многие сотни посадок, десять тысяч перевезенных людей, чуть не пятьсот тонн грузов – и ни одной даже предпосылки к летному происшествию за 800 часов полетов…
Мне повезло. Командир звена Пруидзе взял меня на борт Ми-8.
Ушгули появилось неожиданно. Сторожевые средневековые башни, накрытые шапками снега, заснеженные дома. Сверху все гармонично и мирно. И вдруг развалины, смятые крыши, вскрытые чрева порушенных домов, потом площадь с коровами, одноэтажный дом и мужчина в черной одежде с лицом, обращенным к небу.
– Можем сесть для съемки, – сказал командир Юзо Пруидзе.
Вертолет завис над снегом и аккуратно коснулся вытоптанного ногами кружка – «аэродрома».
Мы с Колей выскочили на слежавшийся снег толщиной, судя по вертолетному прибору, восемь метров.
– Заберите нас завтра.
Но ни завтра, ни послезавтра вертолет не прилетел. Шесть дней шел снег. Шесть дней мы с моим другом тбилисским кинорежиссером Николаем Дроздовым, который помогал мне в качестве переводчика, прожили в доме Валерия Челидзе, потерявшего в последнюю ночь января жену, трех сыновей, дочь, племянницу и тетку…
«О, Залико, Ия, Джанико, Паата, младенец Георгий, Розмари и тетя Гугуца! О горе, горе!»
Этот самый снег начался двадцать пятого декабря. Он шел и шел. Медленно шел, тихо, неотвратимо. И люди поняли, зачем он идет.
Они поняли, хотя никогда раньше снег не приходил таким. Дедушка Симон Челидзе, которому было сто тридцать пять лет («Ну?!» – «Ну, сто пять все-таки было»), рассказывал Важа Чаркселиани, не помнил, и деды его не помнили, чтобы на Ушгули сходили лавины. Живите спокойно.
Дедушка жил долго, он привык жить, и каждый день его был похож на предыдущий, но когда в первый и единственный раз пришло то самое утро, он знал, зачем оно пришло.
Сверху падали сухие хлопья, и Ушгули, севшее, как гнездо, в ущелье на высоте 2300 метров (выше нет жилья в Грузии, а возможно, и в Европе), постепенно тонуло в снегу. Четыре его деревни, вытянутые на расстоянии двух километров, словно острова сопротивления, упирались двадцатиметровыми четырехгранными каменными башнями в белое небо, не давая ему опуститься на белую землю и поглотить обитателей.
Скоро снег окончательно изолировал деревни друг от друга. Горы превратились в гигантские белые волны с нависшими над селениями гребешками. Люди жили как жили, помня то, что говорил то ли столетний, то ли стотридцатилетний дедушка Симон: «спокойно».
Во всей Грузии лишь горные районы в Татушетии, Хевсуретии и Сванетии привыкли жить по полгода в снегу. Снег диктовал сванам и образ жизни, и ее условия. Рядом со сторожевой башней, в которой насчитывается до шести этажей и где могла укрыться от неприятеля семья, обычно стоял дом, с первым этажом для скота, а вторым для жилья. Тепло от животных прогревало немного дом, а очаг был местом, вокруг которого собирались люди. Сегодня скот держат в сараях, но, по традиции, лишь одна комната отапливается железной печью. Зимой сваны ухаживают за коровами и из надоенного молока делают сыр. Природа сурова, и едва ли кому-то непривычному удастся приспособиться жить, как они. Дома передаются от отца к сыну, и постройки на новых территориях опасны. Так и держатся здесь, в верхнем Ушгули, примерно сто дворов – сотни лет.