А Валерий поставил новый дом – одноэтажный, в две большие холодные комнаты и одну маленькую, с теплом. Там они и обитали с Залико, Ией, Джанико, Маро, Паатой и младенцем Георгием. Хорошо жили, нормально.
Они жили, а снег шел и шел и уже подошел близко. И тогда, не поставив под сомнения опыт дедушки Симона, жители нижней деревни стали собираться по ночам в безопасных, как им казалось, местах.
На третьей неделе снегопада пришла первая лавина. Она пришла вовсе не оттуда, откуда ее можно было ожидать. Снежный поток сорвался с южной горы, перекатился через речку Ингури и, поднявшись метров на пятнадцать в гору, разрушил и повредил семь домов и еще десяток построек накрыл многометровым одеялом. В тот раз люди не погибли, погребенными оказались коровы, овцы, свиньи, собаки и съестные припасы. И хотя магазин в соседней деревне не баловал разнообразием (мокрый окаменевший сахар, мандариновое варенье), да и не дойти до магазина, угроза голода не возникала – свои припасы есть в схронах, и соседи рядом – поделятся. Все селение стало откапывать дома и скот, но откопали немного. За ночь выпадало чуть не столько снега, сколько они за день убирали…
Теперь и днем семьи переходили из дома в дом, пытаясь обмануть судьбу. После схода лавины селение погрузилось во тьму. Связь с внешним миром прекратилась, телевизоры погасли, и приемники умолкли…
А снег шел и шел, и теперь уже не прекращался никогда. И неизвестно было ушгульцам, что происходит в мире и что произойдет с нами. Да и остался ли мир за этими, потерявшими рельеф горами, да и сохранились ли горы? Неведомо было, не видно… Днем жители выгоняли скотину на сельскую площадь, защищенную, им казалось, от горы башней, и вслушивались в звуки.
Однажды в однообразной и настороженной жизни деревни произошло событие, которое всех обрадовало. Из-под снега, бог уже знает с какой глубины, выполз отощавший рыжий пес, проживший одиннадцать дней под снегом, занесенный лавиной, и все ходили к дяде Михаилу Челидзе смотреть на него как на добрый знак.
Но снег не прекращался. Он падал на землю, оседал под тяжестью нового, и толщина его – плотного внизу и пушистого сверху – достигала пяти-семи метров. Люди ходили по снежным коридорам, которые утаптывали животные.
К нам в дом Валерия Челидзе стекаются женщины – пожилые, в черных платках и одеждах, и молодые, не успевшие сшить траур, в черных сатиновых халатах. Так они будут ходить год, а может, и больше… Они пришли помочь приготовиться к поминкам. Каждую субботу, как сегодня, те из них, кто не покинет горы, будут приходить в дом, помогать печь хлеб, вытягивать в ленты и скручивать в рулоны подогретый в теплой воде сулугуни (так полагается), а потом идти на кладбище, квадратный клочок очищенной от снега рыжей земли с семью воткнутыми в землю чисто струганными и закругленными сверху досками с именами погибших.
«О Залико, Ия, Джанико, Паата, младенец Георгий, Розмари и тетя Гугуца! О горе, горе!..»
И будет Нора падать на землю у могилы дочери, и Валерий будет стоять и смотреть красными от слез глазами на землю, а потом на небо, а потом на людей, а потом на рожок с молоком, стоящий у «крайней доски» младенца Георгия.
И суровые, немногие мужчины, не покинувшие деревню после трагедии, и женщины в трауре, оставшиеся смотреть за скотиной, будут вглядываться в небо, с напряжением. Многие из них хотели бы уйти из селения вниз в долины, но здесь могилы детей и жены Валерия, и если он скажет «останьтесь» – надо оставаться.
Но он не скажет. Он ценит готовность разделить его горе и благодарен за это, но он не скажет. Кто не сможет уехать – пусть живет, кто может жить – пусть будет счастлив в других местах, если получится.
Они со своим трудолюбием и аскетизмом, может быть, где-то и приживутся, но в этих горах никто, кроме них, не приживется.
– Ты тоже хочешь уехать отсюда? – спрашиваю я зоотехника Акакия Чаркселиани.
– Место оказалось не таким безопасным, как думал дедушка Симон, – сказал он, кивнув на горы. – Но я один, без семьи, я не уеду…
– А ты, Важа?
Важа смотрит на холм снега, под которым погребены его дом и двор.
– Я думаю: внизу дом дадут. Горячая вода прямо в кране…
Акакий улыбнулся и погладил седую щетину.
– Да-да! Горячая вода… – потом посмотрел на мысленно брошенную деревню и жестко произнес: – Не надо терять то, что есть, и не надо жалеть то, чего не было.
Женщины и мужчины стоят, склонив головы, у могил…
«Не надо терять»… Можно ли было защитить селенье? Можно, вероятно. Укрепить дома (многие, главным образом современные, постройки не выдержали тяжести снега и «сложились» карточными домиками), построить земляную дамбу (Важа сказал, что, будь у него техника, сами бы сделали). Но мы (мы с ушгульцами), как дедушка Симон, были уверены, что отсутствие исторического прецедента гарантирует счастливую жизнь…
Молчаливая вереница людей возвращается с кладбища в деревню.