Мы идем над землей, невысоко, конечно, метрах в пяти-семи. Я вижу перед собой черную траурную рубаху Валерия, отчетливо вижу, она на время закрывает мне горы, небо, Ушгули, мальчишек Кларенса и Гульвера, затеявших на площади корриду с добродушными быками… Потом черная тень уходит в край зрительного поля, возвращая глазу все, что меня окружает. Я закрываю глаза и отпечатываю в себе эту картину, не опасаясь теперь, что Валерий с его горем выйдет из «кадра» моей памяти. А какие кадры крутятся сейчас на снежном экране перед его глазами?..
…Последняя ночь января. Он с женой и детьми сидит в доме Коста Черкселиани на южном краю деревни. С северного склона, только что, снег сошел, оттуда теперь ждать беды нечего, а на южном после первой лавины 8 января снега набралось много. Надо идти на северную сторону. Залико забирает детей и уходит в дом Валериного брата Аруни. Они уходят – четверо детей своими ногами, грудной Георгий на руках.
Валерий остается у Коста. В том доме и без него тесно будет.
Наступила ночь.
Нора уложила всех спать, а сама заснуть не могла. Мешал свет керосиновой лампы, под которой ее дочь Розмари читала книжку. «Радуга Калхетии». «Детка, какое время читать, – сказала Нора, – спи». Тишина. Было без двадцати пять. Вдруг она почувствовала беспокойство, хотя вокруг не было ни звука, и вышла на улицу посмотреть вокруг. Над ней высилась серая громада сванской башни. В ночной тишине шел очень сильный снег. Очень сильный снег. Она вернулась в дом и закрыла глаза.
– Что с нами происходит? – вдруг спросил ее муж. – Что с нами происходит?
– Что происходит? – повторила она, не понимая. Ничего не происходило. Было по-прежнему тихо. В следующее мгновение рухнула крыша, и стены, и все погрузилось во тьму. Она лежала, скованная огромной массой снега, не в силах сделать ни одного движения, и ждала смерти.
Лавина пришла бесшумно.
Люди услышали треск ломающихся домов, и снова все затихло.
Шел крупный глухой снег.
И в этой глухоте из наполовину разрушенной деревни раздался крик о помощи.
Кричали с крыши дома, ближайшего к верхним деревням. Только к утру, утопая по горло в снегу, пришла помощь. К этому времени Валерий с соседями живыми из-под снега достали Нору, ее мужа Аруну и одну свою дочь – восьмилетнюю Маро…
…К ночи небо очистилось. Крупные звезды повисли над Ушгули. В доме Валерия Челидзе собралась вся деревня. По древнему обычаю сванов, предстояло вернуть в дом души погибших вне его стен.
Вся деревня затихла. Ни одно окно не светится, ни одна дверь не открывается, все собаки заперты в сараях и морды у них завязаны, чтоб не лаяли… Из единственного освещенного дома Валерия Челидзе выходят две женщины в белом, двое мужчин и мы с Дроздовым. В руках у «делегатов» старинные музыкальные инструменты, красный петух на белой веревочке, поднос с кувшином сванской водки и угощением и лампа «летучая мышь»: ее качающийся свет освещает нашу странную процессию и средневековую декорацию утонувших в снегу каменных башен и домов под безмолвным небом.
У руин, похоронивших семь человек, мы останавливаемся. Демур ставит на снег поднос с хлебом и сыром. Римма и Ева начинают играть монотонную музыку. Они поют веселые песни, уговаривая души вернуться домой, где их ждут, где память о них будет жить у всех, кто их знал…
Под черным небом, подпертым башнями Ушгули, потеряв ощущение времени, стою я, прилетевший сюда на вертолете, придуманном Леонардо в Средние века, и наблюдаю средневековый обычай, в котором участвуют парни в джинсах и нейлоновых куртках, – и не кажется мне странным этот разговор с теми, кого уже нет, и свечи на снегу, и красный петух на белом поводке. Горе всегда горе. Память всегда память. И народные обычаи эту память охраняют.
Музыка стихает, и в ночной тишине о́строва Ушгули в снежных горах выстрелом раздается хлопанье крыльев и крик петуха.
– Они согласны вернуться! Говорите с ними! Говорите!
Все начинают весело (так полагается) собираться домой – раз договорились о возвращении. Я замыкаю караван. Мы идем быстро – там ждут. И вдруг замечаю на уровне глаз белую нитку, которую тянет Джатто от будущего к настоящему, от башни в дом. Чтобы нашла дорогу к родному очагу та душа, что отстанет в пути.
В свете дня пришедший в деревню новый человек не заметит эту нить на снегу, но все, кто участвует в жизни Ушгули, видят ее.
И верю я, что такая же нить (пусть невидимая сторонним глазом) тянется от сванских башен во все места, куда отправились для жизни согнанные с места снежной дремой люди. И что настанет момент, когда они, взявшись за нее, как за поручень, грубой от труда рукой, начнут медленный подъем – в горы, домой, где их, живых, ждут.
Нитка, протянутая Джатто, обогнула очаг и протянулась в комнату памяти, где все дни после катастрофы был накрыт стол, устланный вместо скатерти плоскими белыми хлебами. Вдоль стен сидели женщины с прикрывающими колени белыми простынями, для встречи сменившие черные траурные платки на радостные цветные, на сундуке – мужчины, а на полу на одной ноге стоял красный петух с обрывком белого бинта.