Баня – частная. А площадка для пляжного волейбола – общественная. На ней я видел человека с металлоискателем и двух хорошо одетых господ. Накануне дама («из балетных») играла в волейбол в платиновых сережках с бриллиантом 0,5 карата и одну потеряла.
– Зачем в бриллиантах ехать на озеро? – с укоризной и сочувствием говорит Арунас.
Я ощупываю свои мочки ушей и гашу возникшую тревогу.
Альгина постелила на садовый стол очень красивую, вышитую мулине белую скатерть. Это подарок соседки, которую в советские времена высылали на поселение в Сибирь. Несмотря на протесты хозяйки, эту музейную вполне вещь мы сняли, чтобы не испачкать.
Кинорежиссер Андрей Хржановский рассказал, что в Армении стелют на стол белую скатерть и хозяин пред застольем выливает на нее красное вино. Дескать, не смущайтесь. Я не помню такого обычая, хотя нередко выпивал и в тех местах. Какое-то манерное приглашение к небрежному столу.
Альгина поставила бутылку очень хорошего литовского самогона, сало, копченый подчеревок, соленые помидоры и огурцы с хрустом, хлеб, мед, чай. Собственно, мы пришли попить чаю.
Тут приехал Римас. Большой, сильный, чистый, в белой холщовой рубахе на бельевых пуговичках, без воротника, и в шортах. От него исходила добрая сила. Он был улыбчив и даже смешлив.
Я посмотрел на Альгину и Римаса и чего-то вспомнил мою любимую поэму Давида Самойлова «Цыгановы».
Ну, и выпили.
По-русски мои литовские Цыгановы говорили без акцента. Он служил в Сибири, и, когда отправляли команды в Афган, командир уберег большого и доброго литовца:
– Ты, Римас, мне живым нравишься.
Выпили за русского капитана. За нас – гостей. А Альгина предложила выпить за автобусных шоферов Друскининкая.
– Ты обоснуй тост, – сказал Римас для нас. Сам-то он знал эту историю давно.
Папа и мама Альгины на работу уходили рано. Зимой, осенью и весной – затемно. Жизнь была нелегкой, и работой дорожили. Они вставали, завтракали, одевали девочку и выходили на остановку. Детский сад еще не работал. Дождавшись автобуса, втроем садились в него и через три остановки выходили. Не все. Девочка оставалась кататься в автобусе до рассвета (то есть до восьми часов, когда открывался детский сад). Водители ее знали, а она знала и их, и всех пассажиров утреннего маршрута. Когда они сядут и на какой остановке выйдут. Вот дама в мохеровом берете – она выйдет на четвертой остановке. Такие береты вязала в городе только одна мастерица. Она садилась в автобус через остановку после того, как та – в берете – выходила. Пожилой мужчина, лет сорока, сразу засыпал на своем месте, и Альгина, зная маршрут, будила его в нужном месте, стуча кулачком в спину. Водители на конечных остановках пили чай из термоса и угощали ее. Некоторые пассажиры гладили ее по голове и спрашивали, куда она едет.
– В рассвет, – отвечала Альгина и шла к водителю: – Скоро уже?
– Еще не скоро, – отвечал он, и Альгина садилась к окну и смотрела на просыпающийся день, на заснеженные зимой деревья, увядшие осенние цветы, на весенние талые тропинки и ждала рассвета.
Наконец автобус тормозил вовсе не на остановке, а у детского сада, и водитель говорил:
– Рассвет, Альгина. Тебе выходить!
Она выходила, не забыв поблагодарить.
– До завтра!
– До завтра! – отвечал водитель.
Да, сказали мы, сидя за столом у Римаса и Альгины, и за водителей надо выпить. За всех хороших людей! – сказали хозяева. Надо их только вспомнить.
Вспоминаю.
Дорога была сначала протоптана в горах, а затем прорезана, чтобы соединять людей, но жителей видно не было. Они остались в долинах Тибета пахать примитивным плугом серо-коричневую землю на приземистых яках, украшенных разноцветными лентами, мыть золото в ручьях, торговать в маленьких пыльных городках или молиться в монастырях. Они остались там, где растет трава, где можно встретиться с путником и перекинуться с ним несколькими словами, подтверждающими, что ты в этой заоблачной стране не один, что здесь есть другие, которые знают твой язык и принимают образ жизни. А, по-видимому, существуют еще какие-то страны и в них какие-то люди, чей язык неразличим, и живут они без этих грандиозных гор, вершины которых всегда покрыты снегом, и без чистого, прозрачного неба, темной синевы. И непонятно, во имя чего они там, внизу, копошатся и чем их жизнь богаче и содержательней?
Разве есть ценности выше тех, что создала природа? Свобода? Но ведь и она, как высший смысл, существует для того, чтобы осознавать красоту земли и чтить свой и чужой человеческий дух, заложенный в тебя Божественным промыслом.