Пребывая в философском состоянии, я, видимо, забылся, однако, почувствовав маленькую руку на раскаленном лбу, нисколько не удивился. Передо мной в красной вязаной шапке стоял вчерашний товарищ по пирушке и радостно улыбался.
– Вставай, сгоришь. Я тебе помогу донести рюкзак до Намче-Базара.
По дороге он рассказал, что был поваром нашей экспедиции, что альпинисты пошли вниз к Лукле, а в Намче-Базаре в доме одного из дядюшек сирдаров (бригадира шерпов) Пембы Норбу задержался Леонид Трощиненко.
Амг понятно изъяснялся на русском, обогащенном безобидной лексикой, которую, как все непальцы, очень способные к языкам, вставлял к месту. На английском он тоже говорил понятно.
У дома дяди Пембы, одного из немногих крытых железом, он меня оставил. Привалив рюкзак к двери и почувствовав себя на месте, я пошел к крохотному базару, где торговали колокольчиками, бронзовыми фигурками, карабинами и веревками прошлых экспедиций, фотопленкой преклонного возраста и прочим товаром. Рядом стоял шерп с большим рабочим, изогнутым внутрь острием непальским ножом кхукри.
– Продай!
– Нет.
– Сколько?
– Пятьдесят рупий.
– Пять!
– Сорок!
– Десять!
– Тридцать!
– Двадцать!
– Тридцать!
Тут я вспомнил, что в рюкзаке у меня лежит электрический утюг, который, как уверяли знатоки бартера в Москве, «хорошо пойдет». То-то рюкзак тяжелый. Через минуту я вернулся с утюгом.
Непалец посмотрел на утюг, подержал за шнур, покрутил колесико термостата.
– Двадцать и утюг, – сказал я.
Он кивнул. Я отдал ему двадцать рупий и электроприбор. Он протянул мне нож. Пересчитал деньги и повторил:
– Двадцать и утюг. – Потом помолчал и добавил: – Только утюг не надо. – И вернул его мне. Поэтому в дом дядюшки Пембы Норбу я вошел не с пустыми руками. В большой комнате под потолком висела хитрая керосиновая лампа, ярко освещавшая сидящего за столом Леню Трощиненко – ленинградского альпиниста, забракованного врачами для восхождения на вершину, выполнявшего функции начальника дороги по ледопаду и заместителя руководителя экспедиции Евгения Тамма по хозяйству.
На столе стояли три кружки. Рядом на полу у медных чанов с тибетским орнаментом умывались, словно домашние кошки, две крысы. Четыре шерпа, положив руки на плечи друг другу, монотонно и мелодично пели и танцевали, экономно переступая ногами. Сам Пемба Норбу, похожий на Пятницу из старых книжек о Робинзоне, был одет в пуховую жилетку с нашим гербом и куртку «Адидас», остальные – в одежды прежних экспедиций.
Увидев меня, они остановились, налили из черного сосуда, украшенного латунью, в кружку знакомый мне чанг и пустили ее по кругу. Передавая кружку, они придерживали левой рукой правый локоть в знак уважения, совсем как делают в Средней Азии.
– Они празднуют удачное завершение нашей экспедиции, – сказал Леня. – Двое из них бывали на Эвересте, один участвовал в шести восхождениях, а Наванг, самый маленький и веселый, был ближе всех к вершине в нашей гималайской компании, – он широко улыбнулся и усадил меня за стол.
(Через несколько лет, узнав, что Трощиненко накрыло лавиной в базовом лагере под пиком Ленина, я отправлюсь на Памир, чтобы участвовать в поиске Лени. Его не найдут, а я, спустившись с горы, случайно окажусь в центре трагических ошских событий и напишу материал о них.)
Наванг поднялся чуть выше отметки 7800, а дальше по выбранному нами маршруту пройти из-за сложности не смог. С первой минуты, как только Тамм и старший тренер Анатолий Овчинников (тоже – доктор наук) заявили маршрут в министерстве туризма Непала, стало ясно, что это самый трудный маршрут за всю историю Горы.
– Пути к вершине сложнее, чем выбрали мы, – нет, – скажет мне Тамм. – Логического пути нет. Искусственно можно создать себе гораздо больше осложнений.
Утром, налегке, то есть без электрического утюга, я один отправился в сторону Луклы. Вниз, вдоль реки, по тропе мимо деревенек с каменными ступами, увенчанными пирамидками с глазами Будды, мимо террасных полей и улочек, мимо камней, с невероятной красотой обработанных каллиграфами-каменотесами, со словами молитвы «Ом, мани падме хум» – «О, камень драгоценный в цветке лотоса», мимо крохотных базарчиков, навстречу идущим вверх.
Лямблия вынуждала делать частые привалы под цветущими рододендронами, живот болел, уши обгорели, но красота компенсировала неудобства. Один раз в прогалине между раздвинувшимися для удовольствия идущих хребтами показался Эверест, знакомый мне по виду из монастыря Тхъянгбоче.
Альпинистов я нашел через шесть часов ходу на лужайке у реки Дудх-Коси. Они обедали. Свалив рюкзак и сумку, я представился и сказал, что хочу написать о восхождении. Кто-то произнес слово «ледопад». Я спросил, что это такое, и за расстеленной на траве скатертью воцарилась мертвая тишина.
– Не знаешь, что такое ледопад?
– Нет.
– И хочешь написать?
– Я не был на Эвересте, не был в базовом лагере, и никого из вас не знаю. Если честно расскажете, что там было, я честно напишу.
Володя Балыбердин, сидевший в стороне, поднялся и достал маленькую записную книжку.