Мы перебегаем дорогу (где хотим), машин нет, а хоть бы и были – светофор здесь украшение города. Первое время толпы собирались на перекрестках посмотреть на диво: стоит полицейскому (в коротких штанах и белых перчатках) зажечь красный свет, как машины сразу тормозят! А зеленый – едут. Как вам это? Регулировщик, завидев на пустынной улице автомобиль, подпускал его поближе к перекрестку и включал красный. Визг тормозов, одобрительное покачивание головой прохожих, и никакого возмущения водителей.
Скоро вернулся с Горы Венделовский и лег на свою кровать. А я решил ночевать на улице, хотя ребята уговаривали разместиться в комнате Иванова, Пучкова и Хомутова на полу. Взяв у альпинистов коврик и свечу, чтоб кто-нибудь ненароком не наступил в темноте, я засветло отправился на поиски места для ночевки. В узких переулках шла радостная и безалаберная торговля. Невиданные плоды, туши, посыпанные красным перцем и облепленные мухами, медные замки, ножи кхукри, шапочки топи, попугаи в клетках, веера из павлиньих перьев, национальные одежды, бронзовое литье, мантры, благовония…
Из тени выплывают молодые люди:
– Доллары, гашиш?
Так я добрался до дворцового комплекса и расположился на цоколе небольшого храма, напротив красного изваяния царя обезьян Ханумана, охраняющего королевский дворец от легкомысленной святой – Аламбусы, точнее, от ее разрушительных плевков. (Процветая на ниве древнейшей профессии, святая получала такой своеобразный дар за веру в Шиву.) Полагаясь на защиту алого истукана, я стал готовиться ко сну. Свеча в головах уже горела, сумка с фотоаппаратами вместо подушки и коврик-каремат, побывавший на Эвересте, вместо матраца… Воздух, настоянный на запахах цветов, благовоний, чаде углей, был столь густ, что с успехом заменял одеяло.
Я лежал, смотря в небо, заполняющее звездами пространство между резными и узорчатыми крышами храмов, и думал, что прекрасен город, проживший столько веков без войн. Как много удивляющего он накопил, какую великую терпимость к взглядам, образу жизни, к вере других народов выработали за многие и многие годы непальцы! Они, называясь индуистским государством, празднуют и буддийские праздники, и к чужим богам или отсутствию их относятся с доверием, полагая, что каждый сам знает, во что ему верить, и уважать надо человека за его чувства: за доброту, за стремление понять другого, за любовь к своей земле, вообще за любовь…
Подошел парень, сел к свече, попросил сигарету, сказал, что его зовут Сунил Шрестха, и спросил, откуда я приехал.
– Из России.
– Знаю, – он показал на север, – там, за горами… Все ваши альпинисты поднялись на монт Эверест?
– Одиннадцать человек.
– А живы все?
– Все.
– Это хорошо, – кивнул непалец и улыбнулся. – Пойдем походим, еще рано спать.
Мы пошли. Старый город спал, начиная со второго этажа, но лавочки были открыты. Мы заходили, смотрели тибетские священные тексты, бесчисленные буддийские иконы на холсте, колокольцы, барабаны, серебряные и медные украшения.
Он меня представлял продавцам, которых, оказалось, знал хорошо.
– Альпинист из России. Он был на монт Эверест.
Опровергнуть этот обман у меня не хватило иностранных слов. Я мотал головой, но Сунил не обращал внимания и, пока я рассматривал диковины, долго пересказывал почерпнутую в разговоре информацию.
Мы бродили по городу, пока не вернулись «домой», к Хануману. Сунил пошел спать, в соседний город Патан, а я остался у пагоды. Перед расставанием я протянул ему две пачки сигарет «Ява». Он взял одну, сказал «до завтра» и исчез в темноте, предварительно посоветовав мне утром не чистить зубы водой из канавы на улице. Я обещал.
Ночью мне снился Катманду, я открывал глаза и видел его наяву. Закрывал снова и не расставался с ним. Свеча горела, вокруг пламени металась непальская ночная летучая живность. У ног лежала собака. Было тепло, уютно и спокойно. И не надо было утром бежать на зарядку.
Еще до восхода солнца за декорациями домов зашевелились действующие лица. К колонкам потянулись и выстроились в очередь женщины и девушки с медными и глиняными кувшинами. Из черных дверных проемов выходили горожане. Они обходили вокруг буддийских ступ, которых вдоволь на каждой улице, или прикладывали пальцы к каменным божествам, которых на улице тоже немало, а затем касались лба и шли по своим делам. Нищие и философы, ночевавшие неподалеку от дворцового комплекса, поднялись позже и, вопреки рекомендациям Сунила, умывались прямо из канавки. Солнце быстро вскарабкалось на синее небо и припекало изрядно. Катманду пришел в движение. То и дело на моем пути встречались очереди. В Катманду – городе чудес – ко всему надо быть готовым, но все же эта диковина поразила воображение.