Разговор был философским и требовал перехода на «ты». Я сказал, что возникшая дружба лишена меркантилизма, потому что он – хирург, педиатр – не сможет быть мне полезным до той поры, пока я не впаду в детство.
Не читавший ни одной моей строчки, доктор легко уловил в моих усилиях сходство с авторами, чьи имена врезались ему в память с восьмого по десятый класс и которых он, как и меня, не пользовал.
Так, сидя в Гималаях и радуясь бескорыстности наших отношений, мы вспомнили коллегу Орловского по Морозовской больнице и моего близкого друга Талалаева.
– А вот тут как раз я могу заподозрить тебя в корысти, ибо услуг Саши тебе не избежать.
И Свет Петрович прочел лекцию о гуманизме патологоанатомов – врачей, которые не могут навредить своим пациентам.
Светило и грело солнышко. Изрядно поговорив, мы решили позагорать. По-видимому.
Погода поменялась. Пошел снег. Нас хватились. Спасательная экспедиция в составе Трощиненко, Онищенко и Туркевича, отправившись на поиск вверх по ручью, скоро нашла нас, спящих и аккуратно обтаявших по контуру. В очках и плавках.
Выспавшись в палатке, куда нас сложили, мы наконец умылись, почистили зубы, побрились и, розовые, сели на кухне как-то поправить подорванное Гималаями здоровье.
За фанерной дверью шло собрание, на которое нас не пригласили. Доктор предложил спеть что-нибудь патриотическое. В тот самый момент, когда мы довольно слаженно исполнили частушку времен войны: «Сидит Гитлер на березе, / А береза гнется, / Посмотри, любимый Сталин, / Как он нае. тся», заместитель председателя Комитета физкультуры Анатолий Колесов, прибывший специально из Москвы, оглашал указ о награждении Балыбердина и Мысловского орденами Ленина. Согнутый пополам от смеха Туркевич вышел к нам и сказал:
– Получилось, мужики! Теперь давайте про Брежнева.
Мы спели и про Брежнева, и про все остальное.
Скоро вышли все награжденные, то есть все, вместе с улыбающимся Таммом, Колесовым и Овчинниковым.
– Вы как-то совместили торжественную часть с концертом, но получилось неплохо, – сказал Балыбердин.
Утром следующего дня доктор стоял на крыльце и обозревал Гималаи, перекинув полотенце через плечо. Увидев меня, он спросил, где моя зубная щетка, но я отрицательно покачал головой. Вместе с зубной щеткой исчезли очки, записная книжка, авторучка, пуховка с двумя пленками с вершины, которые накануне вечером дали мне восходители Ефимов и Туркевич. Доверие альпинистов было компенсацией за потери. Понадобились усилия многих моих вновь обретенных друзей, чтобы найти утраченное. Правда, очки и записную книжку так и не удалось отыскать, и поэтому мои нынешние записи лишены самых интересных и смелых обобщений, которые, конечно же, содержались в блокноте.
Ночлег на улице со свечкой в головах. На следующий день я с командой улетел в Катманду.
Будущее мое в столице Непала рисовалось туманно, но я, как лягушка-путешественница, держался за прутик, надеясь, что лебеди экспедиции меня не бросят. Тамм предложил занять место документалиста Вали Венделовского, задержавшегося в Лукле.
В гостинице «Блю стар» к альпинистам пришло сознание свершившегося Момента. Они стали более закрытыми и бережно оперировали в разговоре мелочами. Позже, в беседах и на встречах, они будут не рассказывать о событиях, а пересказывать себя или товарищей, но тогда, в Катманду, это охранительное состояние только формировалось.
В первую ночь сон был прерван грохотом. Открыв глаза, я увидел, как крупный павиан раскачивает решетку окна.
– Кыш, – я замахал полотенцем, как машут на юге, выгоняя из комнаты мух. Обезьяна лениво по карнизу спрыгнула и отошла от окна.
В коридоре Овчинников собирал ребят на утреннюю пробежку.
– А вы чего стоите? – спросил строго Анатолий Григорьевич. – Давайте в строй!
И я, как Бузыкин из данелиевского «Осеннего марафона», поплелся за альпинистами.
Мы бежим трусцой, ощущая себя законной частью общего уличного действа: кто-то раскладывает зелень, кто-то ремонтирует кувшины, кто-то стрижет и бреет, кто-то купает детей, кто-то толкает тележку по освещенному тротуару вдоль домов, где в каждом дворе может оказаться архитектурный шедевр мирового класса, а кто-то бежит на королевский стадион.
Все, и мы в том числе, персонажи пьесы в невероятных декорациях сказочного города. Что-то происходит в соответствии с текстом и ремарками, написанными не нами.
Уровень первых этажей – человеческий театр. Вторых и третьих – кукольный: прямоугольные окна без стекол, украшенные резьбой или орнаментом, перерезаны на одну треть снизу барьером, а над барьером в черном проеме неподвижно стоят или машут руками или негромко переговариваются маленькие, почти игрушечные дети и небольшие живописные взрослые; они появляются или исчезают в соответствии с сюжетом, написанным много сотен лет назад для персонажей этого города.