Достоверное искусство балагана в достоверном городе. В цирке царила атмосфера доверия и нежности, атмосфера детской игры, только обязательной и тщательной. Это был высокий и наивный цирк, демонстрирующий не только результат – трюк, но и процесс – путь к этому трюку. Уж если девочка начала гнуться, то она показывает все, что умеет. Долго. Потреблять этот цирк можно от любви. Цирк – искусство общительное, и здесь решительно хотелось выйти на арену и в благодарность тоже что-нибудь показать…
Стемнело. Зажгли тусклые лампочки. Они осветили арену и небо.
Униформисты – в разномастной, впрочем, одежде – натянули между столбов проволоку, и через несколько минут зрители увидели трюк мирового класса. По проволоке ходила… коза. Обычная домашняя коза шла по проволоке! Иногда она останавливалась и стояла, не шелохнувшись, словно изваяние, словно привязанная к куполу лонжей. Это было удивительное зрелище: человек, когда идет по канату, балансирует руками или балансиром, птица, теряющая равновесие сидя на проводе, взмахивает крыльями. Коза на проволоке – совершенно без баланса. Ей нечем взмахивать. Она ступает, словно неживая. Медленно, вперед-назад, а потом (!) разворачивается на месте. Невероятно!
Ищите в себе. Представление заканчивалось. Клоун глазами показал, чтобы я прошел за кулисы. Мы познакомились, обнялись и попрощались. Я покинул шапито, покоящееся на двух гигантских бамбуковых стволах, и отправился в «Блю стар», где встретил приехавшего из Дели собственного корреспондента «Известий» чудного Сашу Тер-Григоряна, обладавшего редкой способностью любить страны, где работал. Он даже ругал лезших под колеса его автомобиля пешеходов и торговцев с тачками по-мадьярски (который выучил во время работы в Венгрии), чтобы не обижать добродушных, не привыкших к машинам непальцев, хотя их язык уже знал. Узнав о моей лямблии (эту линию сюжета надо довести до конца), Саша отвел меня со спичечным коробком в кармане (помните пионерское детство?) в крохотный темный подвальчик, лучшую местную лабораторию, где на следующий день врач в относительно белом халате выписал мне здешние лекарства, которые за два месяца вернули организму присущую ему жизнерадостность.
– Поехали, – сказал весело Саша, – я тебе покажу, чем кончаются местные хворобы, если их не лечить. – И он мелкими шагами быстренько пошел к черной «Волге» с медным клаксоном на левом крыле.
Индуистская святыня Пашупатинатх существует более полутора тысяч лет, сюда ежедневно приходят на поклон и для совершения омовения в священной реке Багмати тысячи верующих. Здесь же хоронят индуистов. Не всех. Это у них вроде Новодевичьего кладбища.
Вдоль реки под навесом – каменные площадки. Покойника, завернутого в белую материю и окропленного красным соком из лепестков или ягод, на бамбуковых носилках приносят к реке, и он лежит на гранитных ступенях, пока живые складывают поленья костром. Затем ушедшего в иной мир сжигают, и останки опускают в Багмати. Река в засушливый период мелка и маловодна, и потому до сезона дождей многие так и не попадают в Ганг… В начале набережной в каменной нише сидит йог. У ног его лежит собака. Каждого ушедшего проносят мимо них. Йог знает, что все перемены необходимы, собака видит, что живой человек спокоен, и тоже спокойна. Я прошу разрешения сфотографировать йога. Он закрывает глаза и открывает их ясными.
– Знаешь, что Будда Шакья-Муни родился в Непале? Нет?.. Сейчас увидишь самый большой буддийский храм Боднатх, – Саша улыбнулся.
И через десять минут езды я ошалело смотрел на гигантскую ступу – белую полусферу, увенчанную кубом с всевидящими глазами Будды и тринадцатиярусным шпилем, символизирующим тринадцать буддийских небес. Золоченый зонтик, венчающий храм, был расцвечен флажками и лентами. Ступа поражала своей мощью, аскетизмом и спокойствием.
Мы прошли по периметру, вращая молитвенные барабаны, и встретили монаха в вишневой одежде. Он поздоровался и, глядя на мой образок Николая Чудотворца, спросил:
– Ортодокс? Хорошая вера. Это ваш святой? Где он родился, как жил, сколько жен у него было?..
Саша стал говорить на непальском. Монах приветливо кивал головой, потом спросил:
– Что вы здесь хотели найти?
– Покой и волю, – сказал, я цитируя Пушкина.
– Ищите в себе, – сказал он и улыбнулся, сложив ладони на груди.
А потом мы сидели в крохотном тибетском ресторанчике. И ели огненный суп. В фотосумке каталась «шайба», положенная туда Бершовым. Но мы ее не открывали, а налили в стаканчики местный «Кукури», ром (неплохая, скажу вам, вещь), и Саша сказал:
– Мы сидим на непальской земле, пьем непальский джин, на их Гору взошли наши ребята. Давай поднимем рюмки за то, что они достойно прожили жизнь на Джомолунгме.
Я открыл сумку, достал оттуда дневник Володи Балыбердина, который он дал мне почитать до Москвы, и поставил на него третью рюмку. Мы чокнулись с нашими первыми альпинистами на Эвересте, ставшими мне близкими. И тогда всеми живыми.