Обойдя огромный передвижной храм на деревянных колесах с глазами, который таскают за веревки на праздник Мачхендранатха – бога-хранителя Катманду – по улицам, сшибая фонари и срывая электрические провода, я оказался во дворе целого архитектурного памятника. Очередь тянулась к столику, где раздавались избирательные бюллетени. Граждане и гражданки гималайского королевства активно выбирали местные органы власти. Вокруг очереди бегали дети и кричали:
– Фото – рупи.
Мое движение по городу было лишено какой бы то ни было системы. Безразлично было, куда идти. Всюду, куда ни кинь взгляд, необыкновенной красоты храмы и дома с окнами, где в рамах, являвшихся произведением искусства, то и дело появлялись живые живописные портреты. Повернув влево, я забрел во дворик метров семь на семь, где, окруженный со всех сторон домами, стоял храм, украшенный рельефными изображениями Будды.
– Тут две тысячи Будд, – сказал человек, выглянувший из окна. – Иди! – он показал наверх.
Я вошел в дом и стал подниматься по лестнице. На втором этаже дверь в комнату была открыта. На полу на циновке сидел сгорбленный мастер и чеканил латунную скульптурку жены Шивы – Тары. Она сидела в позе лотоса, правую руку протянув к колену, а левую держа у груди. Ладонь была повернута в мою сторону. «Спокойно! – воспринял я ее жест. – Не суетись! Жизнь прекрасна».
Непальский цирк. На улице в проеме калитки сидела маленькая круглоголовая стриженая девочка с подведенными черной краской глазами.
Я стал ее снимать. Собралась толпа.
– Почему снимаешь? – спросил парень.
– Красивая, – объяснил я.
Он пошел во двор и привел маму девочки. Ее звали Раджешвери, и была она столь же прекрасна, как и дочь. Близился вечер – время культурных развлечений. Тут я вспомнил стихотворение Давида Самойлова, где поэт спрашивает у гражданина, как пройти до бани, а тот отвечает, что баня «сегодня выходная, зато на Глеб Успенского – пивная, там тоже время можно провести». И все-таки я, помня с детства, что лучшее место для отдыха (ноги гудели) парк культуры, отправился на его поиски.
Возле тира – толпа пацанов. На стойке ружья. Игрушечные. И стрелять предлагалось пробками. Непальцы борются за сохранение живого мира, со слонами, тиграми, носорогами, черными антилопами, бамбуковыми пандами и другими обитателями Красной книги, и тир учитывал это.
Звери в тире были большими, но попадать предлагалось в столбики, укрепленные на головах. Если ты пробкой сбивал столбик, получал копеечный приз, но зверь осуждающе качал головой. Получалось: что меткий – хорошо, а что в тигра стреляешь – плохо. Пальнув безуспешно пробочным ружьем по столбику на голове носорога, я под одобрительными взглядами картонных зверей вышел из тира. Солнце садилось за горы. Пора было торопиться в Дом советско-непальской дружбы на встречу альпинистов с общественностью, но тут вдруг я услышал веселую мелодию, несущуюся со стороны видавшего виды шапито с шатром, почти полностью состоящим из одних дыр. Мгновенно вспомнив дилемму Буратино (в школу или в балаган?) и мучаясь выбором не дольше него, я решил, что в балагане всегда есть чему поучиться, и, зажав в кулаке пять рупий, двинулся к бродячему цирку.
Вокруг шапито стоял забор. За забором играла музыка, паслась лошадь и жеребенок скакал по траве… Хотя в парк люди идут с черноглазыми и спокойными детьми, в цирке ни одного ребенка не было. Сквозь веревочный скелет купола просвечивало густеющей синевы небо. Посетители на дощатом амфитеатре сидели редко, хорошо, если их человек двадцать. Прямо на траве тридцатиметровая земляная арена, огражденная красно-белым барьером. Над входом на арену оркестр из цимбал и барабана. Занавес раздвинулся, и вышел клоун в традиционном гриме и костюме, напоминавшем пижаму из магазина уцененных товаров, за ним цирковые взрослые дети. Я зааплодировал один.
Представление началось: клоун двигает платком, привязанным на шее у кадыка, и тут же выбежавший мальчик бамбуковой палкой (толстой, расщепленной для звука) бьет увлекшегося своим платком клоуна по заднице. Грохот, клоун падает и умирает, мальчик делает ему искусственное дыхание, клоун оживает, кланяется, и в этот момент коварный мальчик опять его бьет. Бурные аплодисменты. Меня уже поддерживают.
Появляется девочка в красном с блестками платье, которая деловито, без цирковых комплиментов забирается на табурет и гнется – каучук. Ассистенты в синих халатах, напоминающие грузчиков из продовольственного магазина на Беговой, устанавливают табурет на стоящую на столе пустую стеклотару. Девочка поднимается на конструкцию и гнется опять. Еще ряд бутылок. И еще ряд. Она улыбается и под аплодисменты сдержанно кланяется. Клоун, отыскав меня глазами и почему-то выделив, приглашает в первый ряд. Дальше, увидев во мне доброжелательного зрителя, выступает преимущественно для меня. Поглядывает на ближайшую к арене скамейку, подмигивает мне и вообще дружит.