Шахин Бадур Хан думал, что не в состоянии испытывать большего страха, более мучительного чувства вины, более глубокого омерзения, когда служебная машина везла его по ночным улицам в сторону Рана Бхаван. Он взглянул на термометр на приборном щитке. Все-таки муссон близится. Перед его началом всегда так тяжело. И ведь Хан видел льдину, льдину бенгальцев. Бенгальские Штаты и их укрощенный айсберг совершили чудо. Шахин пытается представить громадную льдину, которую тащат на буксире к Бенгальскому заливу, и щурится от ярких навигационных огней. Хан видел чаек, круживших над айсбергом. Что бы теперь ни случилось, дождь обязательно прольется надо мной и над этими улицами. Я достиг дна, думал он. Я раздавлен.
Но оказавшись на веранде Рана Бхаван, он понимает, что это была еще даже не первая ступень вниз. Широкая и глубокая пропасть простирается перед ним в глухой непроницаемой темноте. А над головой лед, сквозь который ему никогда не пробиться.
– Я не знаю, что вам сказать.
Как жалко. И лживо. Прекрасно знает. Он отрепетировал всё в мельчайших подробностях, когда мчался на фатфате в свой хавели. Слова, последовательность признаний и раскрытия секретов глубиной в жизнь. Всё это пришло мгновенно, сразу, одним большим потоком мыслей, четко оформленных, логично организованных. Хан знал, что́ он должен делать. Но ему должно быть позволено. Она должна даровать ему милость.
– Мне кажется, каких-то слов я всё же заслуживаю, – замечает Саджида Рана.
Шахин Бадур Хан поднимает руку в знак душевной боли, но ему не дождаться утешения, облегчения. Он не заслуживает пощады.
В старой зенане зажглись огни. Стоя в галерее, Шахин силится узнать женские голоса. Почти каждый вечер эта часть дома полна гостей: писательницы, адвокатессы, дамы-политики, журналистки. Они целые часы проводят за разговорами, не запрещаемыми и даже поощряемыми древними традициями пурды. Билкис должна узнать – раньше всех, даже раньше премьер-министра, но не в присутствии гостей. Никогда не перед чужими.
Гохил, шофер, пришел усталый и заспанный, прихрамывая из-за завернувшегося носка в туфле и с трудом подавляя зевоту. Вскоре служебная машина уже стояла во дворе Ханов.
– В Рана Бхаван, – приказывает Шахин Бадур Хан.
– Что случилось, саиб? – спрашивает Гохил, выезжая через ворота и вливаясь в бесконечный поток автомобилей. – Какое-то дело государственной важности?
– Да, – коротко отвечает Шахин Бадур Хан. – Дело государственной важности.
К тому моменту, когда машина подъехала к перекрестку, он уже успел написать на странице из официального служебного блокнота, положив его на подлокотник сиденья, письмо с просьбой об отставке. Затем Хан взял хёк, переключил его на аудиорежим и назвал тот номер, который держал рядом с сердцем с того самого дня, когда был приглашен в офис премьер-министра и получил предложение занять пост, сходный по значению с должностью главного визиря. В глубине души он надеялся, что ему никогда не придется воспользоваться этим номером.
– Шах. – Голос Саджиды Раны дрогнул. – Слава богу, это вы. А я уже подумала, что началось вторжение.
Шахин Бадур Хан представляет, как она лежит в постели. Постель, конечно же, белая, широкая и белая. Свет приглушенный, мелкое озерцо света от изящной лампы. Она наклоняется к маленькому шкафчику, что стоит рядом с кроватью. Волосы распущены и черной волной ниспадают ей на лицо. Он пытается представить, во что одета Саджида… Ты предал свое правительство, свой народ, свою веру, свой брак, свою карьеру и человеческое достоинство, и ты еще задумываешься над тем, спит ли твоя премьер-министр обнаженной. Рядом с ней наверняка Нарендра, свернувшийся в безгласый белый цилиндр, спи-спи, у меня тут дело государственной важности. Всем известно, что они все еще делят одну постель. Саджида Рана – женщина с большими аппетитами, но настаивает на своей фамилии.
– Госпожа премьер-министр, я вынужден просить вас о своей немедленной отставке.
Мне следовало бы отделиться от шофера перегородкой, думает Шахин Бадур Хан. Следовало бы поднять стекло. А собственно – зачем? Утром так или иначе ему все станет известно. Всё станет известно всем. По крайней мере, Гохил получит славный материал для сплетен. Он хороший, добросовестный шофер, уж это ты можешь для него сделать.
– Что за ерунда, Шах?
Шахин Бадур Хан повторяет, а затем добавляет:
– Госпожа премьер-министр, я поставил себя в положение, которое может скомпрометировать всё правительство.
Тихий вздох, словно душа отлетает от тела. Вздох усталости и тоски. Шорох тонкой, белой, накрахмаленной, пахнущей идеальной чистотой материи.
– Думаю, вам стоит подъехать ко мне.
– Я уже в пути, госпожа премьер-министр, – отвечает Шахин Бадур Хан, но она отключилась, и единственное, что он услышал, было дзеновское жужжание киберпомех в святилище его черепа.
Саджида Рана стоит на белой балюстраде, крепко сжав руками балконное ограждение.
– Насколько отчетливы фотографии?
