– Почему вы так поступили со мной? Я бы дала вам все. А ваша жена, дети, ваши мальчики? Почему вы, мужчины, готовы рисковать подобными вещами? Я выступлю с публичным осуждением ваших действий.
– Конечно.
– Больше я не могу вас защищать, Шахин, и не знаю, что теперь с вами произойдет. Убирайтесь с глаз моих. Мы будем везунчиками, если переживем этот день.
Когда Шахин Бадур Хан бредет по аккуратной ухоженной тропинке к служебному автомобилю, темные деревья и кустарники озаряются многоголосым птичьим щебетом. Какое-то мгновение ему кажется, что это не пение, а звон у него во внутреннем ухе – от всей той лжи, что накопилась в течение жизни и теперь пытается вырваться наружу. Затем Хан понимает, что слышит предрассветную увертюру, исполняемую птицами – глашатаями утра среди кромешной ночной тьмы.
Шахин Бадур Хан останавливается, поворачивается, поднимает голову, прислушивается. Воздух горяч, но чист и ясен. Хан вдыхает освежающую темноту ночи. Он видит небеса, храмовым куполом распростершиеся над ним, и каждая звезда копьем света пронзает его сердце. Шахин Бадур Хан чувствует, как вращается вокруг него Вселенная. Он одновременно и ось ее, и двигатель, субъект и объект, вращатель и вращаемое. Среди ликующего пения огромного множества птиц пробивается одна едва заметная мелодия. Время поглотит все твои подвиги и преступления; история изгладит имя твое из памяти, превратив его в пыль. Все есть ничто. Впервые с того мгновения на закате в Керале, когда Хан наблюдал за плещущимися и играющими в море детьми рыбаков, он понимает
Радость огнем вспыхивает в глубине его чакры Манипура. Наступает величайшее мгновение для любого суфия – мгновение утраты своего «Я» и ощущения времени. Бог – в неожиданном. Он, Шах, не заслужил такого благословения. Но тайна благодати в том-то и состоит, что никогда не сходит на того, кто думает, что достоин.
– Куда едем, саиб?
Обязанности… Сразу после просветления – служебный долг.
– В хавели.
Теперь все пойдет под откос. Сказанные однажды слова нетрудно повторить. Саджида Рана была права. Ему следовало вначале рассказать всё ей. Обвинение удивило его: Шахину Бадур Хану резко напомнили, что его премьер-министр – женщина, замужняя женщина, которая не взяла имени мужа.
Он поднимает темные стекла, скрываясь от любопытных глаз.
Билкис не заслужила этого. Она достойна хорошего мужа, настоящего мужчины, который, даже если она не любит его больше, не спит с ним в одной постели и не живет с ним одной жизнью, ни при каких обстоятельствах не сделает ее всеобщим посмешищем, а будет улыбаться там, где надо, и говорить то, что надо, и никогда не заставит ее в присутствии подруг закрывать лицо от стыда. У него было всё – Саджида Рана так и сказала, – было всё, но он не смог удержаться и разрушил это. Насколько же он заслужил все то, что ныне с ним происходит!
Но тут на потрескавшейся от жары обивке сиденья служебного автомобиля правительства Бхарата восприятие самого себя и собственной вины Шахином Бадур Ханом внезапно меняется. Нет, он не заслужил этого. Никто не заслужил – и заслужили все. Кто настолько безгрешен, чтобы ходить с гордо поднятой головой? И кому дано право судить других? Он – прекрасный советник, самый лучший советник, честно и мудро работал на благо страны. И страна до сих пор нуждается в нем. Возможно, ему следует на время уйти в тень, зарыться, как какой-нибудь жабе во время засухи, на самое дно грязного болота, и подождать, пока климат изменится.
Первые лучи восходящего солнца уже окрасили улицы и правительственную машину, которая жужжит по улице, тихая, как мотыль. Шахин Бадур Хан позволяет себе улыбнуться внутри куба из затемненного стекла. Автомобиль поворачивает за угол. На бетонной панели сидит садху. Одна рука у него поднята вверх и в таком положении привязана к фонарному столбу. Шахину Бадур Хану знаком этот трюк. Через какое-то время теряешь чувствительность.
Автомобиль неожиданно останавливается. Шахину Бадур Хану приходится упереться в руками, чтоб не упасть.
– Что случилось?
– Проблемы, саиб.
Шахин Бадур Хан деполяризует стекло. Дорога впереди полна автомобилей. Люди вышли из машин и, прислонившись к открытым дверцам, наблюдают за тем, что их остановило. Через перекресток движется человеческий поток. Какие-то мрачные субъекты в белых рубахах и темных брюках, молодые люди, у которых только что начали пробиваться первые усы, – все они идут ровным, мерным и гневным шагом, в такт ему размахивая лати. Проходят барабанщики, за ними группа свирепых, с ожесточенными лицами женщин в красных одеждах богини Кали; потом нага садху, белые от золы, с грубыми трезубцами Шивы. Шахин Бадур Хан видит, как появляется громадная розовая фигура Ганеши из папье-маше, яркая, почти флюоресцирующая в лучах восходящего солнца. Она раскачивается из стороны в сторону; ее несут, дергая за нити, босоногие кукловоды. А за Ганешей еще более удивительное зрелище – вздымающийся к небу красно-оранжевый шпиль Рат ятры. И факелы… В каждой руке – по факелу.
