– Мое лицо будет видно хорошо. Ни у кого не возникнет сомнения относительно того, что это я. Госпожа премьер-министр, меня сфотографировали в тот момент, когда я давал деньги ньюту.
Саджида Рана приоткрывает рот, обнажая яркие белые зубы, качает головой, зажигает еще одну сигарету. Шахин Бадур Хан никогда не предполагал, что она так много курит. Еще одна тайна премьер-министра. Именно поэтому Рана и вывела его сюда, на балкон. Чтобы в Рана Бхаван не чувствовалось запаха табачного дыма. Чудесно, он замечает такие детали.
– Ньюту.
Это начало его гибели. В одном-единственном слове заключено все: отвращение, непонимание, разочарование и гнев.
– Они…. Это такой гендер.
– Я знаю, что они такое. А тот клуб…
От него отрывается еще один кусочек. Процесс отрывания невероятно мучителен, но как только завершен очередной его этап, сразу же становится намного легче. Есть какое-то особое, ни с чем не сравнимое удовольствие в том, чтобы хоть раз сказать всю правду вслух.
– Это место, куда люди приходят для встречи с ньютами. Люди, которые находят ньютов сексуально привлекательными.
Дым от сигареты Саджиды Раны, прежде чем рассеяться в томно-фантомных зигзагах, поднимается вертикальной струйкой вверх. Воздух поразительно недвижим. Даже вечный гул громадного города стих.
– Скажите мне одно: чем, по-вашему, вы могли с этими ньютами заниматься?
Я никогда не думал о них в подобных категориях, хочет воскликнуть Шахин Бадур Хан. Этого вам как раз и не дано понять – вам, только что вставшей с супружеского ложа и еще несущей на себе запах мужа, – понять то, что ньюты понимали всегда. Суть не в том, чтобы что-то с кем-то делать. Суть в том, чтобы кем-то быть. Вот почему мы и ходим туда, в тот клуб, чтобы видеть, чтобы оказаться среди созданий из наших снов, созданий, которыми мы всегда мечтали стать, но у нас никогда не хватило бы мужества на подобное превращение. Ради быстрых обжигающих прикосновений к красоте.
Но Саджида Рана не дает ему возможности высказаться:
– Впрочем, мне не нужно ничего больше знать. Вы, естественно, понимаете, что не может быть и речи о вашей дальнейшей работе в правительстве.
– Я и не помышлял о дальнейшей работе, премьер-министр. Меня подставили.
– Это не оправдание. О чем вы только думали? Нет, не отвечайте. Как долго это продолжалось?
Еще один неправильный вопрос, свидетельствующий о полном непонимании.
– Бо́льшую часть моей жизни. Сколько я себя помню. Всегда.
– Когда мы с вами ехали с дамбы, вы сказали, что в отношениях с женой переживаете период охлаждения… К ебаной матери, Хан! – Саджида Рана со злостью топчет потухший окурок каблуком белой шелковой домашней туфли. – Вы же ей рассказали, да?
– Нет, об этом – нет.
– А о чем же?
– Ей известно о моих… склонностях. Уже достаточно давно.
– Насколько давно?
– Несколько десятилетий, госпожа премьер-министр.
– Перестаньте меня так называть! Не смейте! На протяжении многих лет вы являлись скрытой угрозой правительству, на которое работали, и теперь имеете наглость звать меня «госпожа премьер-министр»?! Вы были мне нужны, Хан. Теперь мы можем проиграть. Да, мы можем проиграть войну. Генералы показали снимки, сделанные со спутников, и привели результаты компьютерного моделирования ситуации. Всё говорит о том, что войска Авадха движутся к северу по направлению к Джаунпуру. Я не совсем уверена. Слишком уж очевидно. А чем никогда не страдали авадхи, так это очевидностью своих действий. Мне были нужны вы, Хан, как противовес идиоту Чаудхури.
– Мне жаль. Мне в самом деле очень жаль.
Но ему не хочется слушать то, что имеет сказать ему премьер-министр. Хан уже всё слышал: он говорил это сам себе снова и снова, сидя в автомобиле, мчавшемся по душной утренней жаре. Шахину Бадур Хану хочется выговориться, излить из себя всё то, что накапливалось в нем в течение многих лет его жизни. Оно должно вытечь, как вода из каменных губ фонтана в каком-нибудь декадентском европейском городе. Теперь он свободен. Больше нет секретов, ничто не сдерживает его, и ему так хочется, чтобы она поняла, чтобы увидела то, что видит он, почувствовала то, что он чувствует, ощутила его боль.
Саджида Рана тяжело опускается на балюстраду.
– В Маратхе идет дождь, вам это известно? Дожди придут сюда еще до конца недели. Они движутся по Деккану. Пока мы здесь беседуем с вами, в Нагпуре дети танцуют под ливнем. Пройдет еще несколько дней, и они будут танцевать на улицах Варанаси. Три года… Я могла бы подождать. Мне не надо было захватывать дамбу. Но я не могла рисковать. И поэтому теперь джаваны Бхарата будут охранять дамбу Кунда Кхадар под дождем. А как к подобным вещам отнесутся простые люди в Патне?.. Вы были правы. Мы выебали Дживанджи в задницу. И теперь он платит мне тем же. Мы его недооценили. Вы недооценили. Нам конец.
– Госпожа премьер… госпожа Рана, мы не знаем…
– А кто, кроме него? Вы совсем не так умны, как я думала, Хан. Собственно, это касается нас обоих. Ваша отставка принята.
Саджида Рана сжимает зубы и изо всей силы ударяет кулаком по камню балюстрады. На костяшках проступает кровь.
