– Но почему, господин Чакраборти?
Теперь юрист садится. Лодочник берется за весла, чтобы маленькое суденышко не выбросило пассажиров за борт в воды Ганга, который смывает с тех, кого принимает, всю их карму.
– Мой работодатель желает видеть проект нулевой точки обезопашенным и доведенным до конца.
– И вновь – почему?
Господин Чакраборти медленно и выразительно пожимает плечами в хорошо скроенном черном пиджаке.
– Названная сущность обладает финансовой возможностью уничтожать мировые экономики. Я не осведомлен об особенностях деятельности разума такого рода, господин Рэй. Но и он понимает человеческий мир только отчасти. В финансовой сфере, каковая является его экологической нишей, «Брахма» настолько же превосходит человеческий интеллект, насколько последний превосходит змеиный. Но если бы у вас появилась возможность вступить с ним в непосредственную беседу, он показался бы вам наивным и невротичным, даже немного аутичным.
– Я должен спросить: знает ли… знал ли… мой отец?
Чакраборти качает головой. Утвердительно.
– Деньги могут быть переведены на ваш счет в течение часа.
– И мне предстоит решить, кому я доверяю. Банде американских корпоративных рейдеров, которые хотят искромсать мою компанию на мелкие кусочки, или сарисину, чисто случайно названному именем бога и способному уничтожить все банковские счета на планете.
– Изложено кратко и четко, сэр.
– Не больно-то много здесь выбора, верно?
Вишрам машет лодочнику. Тот налегает на левое весло и поворачивает маленькую лодчонку в сторону великого гхата Дасашвамедха. Вишраму кажется, что он чувствует на губе капельку дождя.
Шепот:
– Он не может здесь оставаться.
Воздух в помещении тяжелый и зловонный, но фигура на матраце спит сном Брахмы.
– Не «он», а «эно», – шепчет Наджья Аскарзада, обращаясь к Бернару.
Они стоят в дверях темной комнаты, словно родители, наблюдающие за ребенком, страдающим от колик. С каждой минутой становится все темнее, а влажность возрастает. Газовые занавески висят прямо, набрякшие и тяжелые.
– Мне наплевать, эно здесь не останется.
– Бернар, его пытались убить, – шипит Наджья.
В тот момент это казалось смелым и блестящим – проехаться на мопеде по лужайке для поло мимо орущих мали, а затем по веранде вокруг столиков и таращащих глаза постояльцев до самого номера Бернара. Где-то спрятаться. В каком-то месте, которое не свяжут с ней, но близком. Когда они ввалились в комнату, Бернар не сказал ни слова. Ньют находился в полубессознательном состоянии и словно в бреду бормотал что-то об адреналине своим странным, акцентированным голосом. К тому времени, когда они уложили Тала в постель, он уже полностью отключился. Бернар снял с него туфли, а затем отошел, испуганный и озадаченный. После чего они с Наджьей еще долго стояли у дверей и спорили.
– А теперь ты и меня превращаешь в мишень, – шипит Бернар. – Ты вообще не думаешь. Вбегаешь, орешь и ждешь, что все будут аплодировать тебе, как герою.
– Бернар, я всегда знала, что единственная задница, которая тебя по-настоящему интересует, – это твоя собственная, но это прямо-таки новый уровень дна.
Однако уколы возбуждают. Наджье нравится экшн. Опасность искушает ее. Ей кажется, что она участвует в захватывающей драме, в каком-то триллере. Заблуждение. Жизнь не кино. Кульминации и повороты сюжета – просто совпадения или сговор. Герой может потерпеть поражение. А в последних кадрах все хорошие парни могут умереть. Никто из нас не выжил бы в кинодраме, стань она реальностью.
– Я не знаю, куда еще можно пойти, – признается Наджья слабым голосом.
Бернар молчит, потом выходит. По комнате распространяется горячий воздух, затхлый, пропитанный запахами пота и благовоний. Противомоскитные сетки и газовые занавеси вздуваются вокруг фигуры, свернувшейся в позе эмбриона. Наджья грызет заусеницу на большом пальце и гадает, может ли сделать хоть что-нибудь правильно.
Она вновь слышит хруст ребер убийцы в тот миг, когда она врезалась в него на мопеде. Отдачу от рамы в бедрах, когда карсевак скользнул вниз с платформы. Наджья начинает дрожать в душной темной комнате. Она не может овладеть собой, находит стул, садится и обхватывает себя руками, стараясь избавиться от ощущения ледяного холода, поднимающегося изнутри. Настоящее безумие, и ты вляпалась в него по уши. Ньют и шведская девчонка-репортерша. Ты можешь исчезнуть, и никто из десяти миллионов жителей Варанаси даже глазом не моргнет.
Наджья ставит стул так, чтобы в поле ее зрения были и дверь, и окно. Затем поворачивает деревянные жалюзи под таким углом, чтобы хорошо видеть, что происходит снаружи, но чтобы оттуда было бы трудно заглянуть внутрь. Она сидит и наблюдает за тем, как по полу движутся полоски света.
…Наджья, вздрогнув, резко просыпается. Шум. Движение. Она застывает, затем бросается на кухню за французскими кухонными ножами. Распахивает дверь – фигура у холодильника поворачивается, – хватает нож. Он. Эно.
– Извините, извините, – говорит ньют своим странным детским голосом. – Есть у вас что-нибудь съестное? Я страшно голоден.
