Рука тянется, чтобы потрепать ее мягкие кудрявые черные волосы. Все вокруг меняется, и вот она уже стоит в своей пижаме с мамонтами у приоткрытой двери в гостиную.
– Что вы со мной сделали? – спрашивает Наджья у сарисина, которого скорее чувствует, чем видит. – Я слышала такое, о чем уже успела давно забыть, о чем не вспоминала практически всю свою жизнь…
– Гиперстимуляция обонятельного эпителия. Наиболее эффективный способ пробуждения глубоко запрятанных слоев памяти. Обоняние – самый мощный активатор памяти.
– Рис с помидорами… как вы узнали?
Наджья говорит шепотом, хотя родители-воспоминания не могут ее слышать, они способны только играть свои предопределенные роли.
– Память – это то, из чего я сделан, – говорит сарисин, и у Наджьи снова перехватывает дыхание.
Она корчится от нового приступа мигрени, а аромат воды с цветками апельсинового дерева снова отбрасывает ее в прошлое. Наджья широко распахивает слегка приоткрытую дверь, сквозь которую проникает яркий луч света. Ее отец и мать поднимают головы от освещенного лампой стола. Наджья прекрасно помнит, что стрелки на часах показывали одиннадцать. Она помнит, что они спросили у нее: что случилось, почему ты не спишь, сокровище?.. И она помнит, как ответила им, что это из-за вертолетов. Но Наджья уже успела забыть, что на лакированном кофейном столике под стопками отцовских дипломов, сертификатов, свидетельств о его членстве в различных научных обществах лежал кусочек черного бархата величиной с книжку-раскраску. На бархате, словно маленькие звездочки, кажущиеся такими ослепительно яркими в свете настольной лампы – Наджья не может понять, каким образом ей удалось это забыть, – рассыпаны алмазы.
Грани алмазов распаковывают ее, несут вперед во времени, словно осколок стекла в калейдоскопе.
Зима. Абрикосовые деревья стоят голые. Нанесенный ветром сухой снег, острый, как гравий, лежит у белой стены, забрызганной водой. Горы кажутся настолько близкими, что от них исходит почти физически ощутимый холод. Наджья помнит, что их дом был последним в квартале. У ворот улица заканчивалась, и дальше до самых предгорий тянулась пустошь. За стеной была пустыня. Последний дом Кабула. В любое время года ветер выл посреди широкой равнины, подбрасывая в воздух все, что попадалось ему на пути. Наджья не помнит ни одного абрикоса с тех деревьев.
Она стоит в зимнем пальто с меховым капюшоном, в теплых сапогах и варежках на резинке. Прошлой ночью Наджья услышала шум в саду, выглянула в окно, но шумели не солдаты и не «плохие» студенты, а отец, копавший что-то среди фруктовых деревьев. И вот она стоит на небольшой горке свежевырытой земли с садовым совком в руке. Отец сейчас в больнице, помогает женщинам получать детей. Мать смотрит по телевизору индийскую мыльную оперу, переведенную на пуштунский язык. Все говорят, что фильм очень глупый, пустая трата времени, совсем уж индийский, но все-таки смотрят. Наджья опускается на колени и начинает копать. Все глубже и глубже. Зеленое эмалированное лезвие совка ударяется обо что-то металлическое. Повозившись, Наджья вытаскивает странную вещь, которую отец зарыл в этой части сада. Вытащив штуковину, она сразу же с отвращением ее отбрасывает, приняв мягкий бесформенный предмет за дохлую кошку. И тут Наджья понимает, что это такое. Черный портфель. Тот, другой черный портфель, для специальных визитов. Она протягивает руку к его серебряным замкам.
