В памяти Наджьи Аскарзады все кончается окриком матери, раздавшимся от кухонной двери. После этого – только обрывки каких-то криков, злобных голосов, наказание, боль и вскоре полуночное бегство по улицам Кабула на заднем сиденье машины, под перемежающиеся вспышки света от уличных фонарей, раз вспышка два вспышка три вспышка четыре. В виртуальном детстве, сотворенном сарисином, крик матери сменяется острым ароматом зимы. Запах холода, стали и смерти настолько силен, что Наджья на мгновение почти слепнет. И в это мгновение вспоминает всё. Она вспоминает, как открыла портфель.
Изящные ветви абрикосовых деревьев опутывают Наджью и вбрасывают ее в чужие воспоминания. Она никогда не бывала в этом коридоре из бетонных блоков с зеленым полом, но знает о его существовании. Это в подлинном смысле иллюзия. Коридор напоминает те, что можно увидеть в больнице, но здесь не пахнет больницей. Зато есть большие стеклянные вращающиеся двери, как в клиниках. Краска на ручках облупилась: это говорит о том, что здесь часто проходят люди, но в данный момент в зеленом коридоре только Наджья. С одной стороны холодный ветер дует сквозь жалюзи, с другой – двери с именными табличками и номерами. Наджья проходит сквозь одну пару дверей, потом через вторую, через третью. С каждым шагом все громче становится какой-то шум, рыдания, плач женщины, дошедшей до того предела, за которым не остается места для стыда и чувства собственного достоинства. Наджья идет в том направлении, откуда доносится плач. Она проходит мимо больничной каталки, которую кто-то бросил у дверей. На каталке ремни для лодыжек, запястий, поясницы. Для шеи. Наджья проходит через последние двери. Плач переходит в истерические всхлипы. Он раздается из-за последней двери слева. Наджья распахивает ее и удерживает, несмотря на тугую пружину.
Середину комнаты занимает стол, а середину стола – женщина. Микрофон, находящийся рядом с ее головой, подсоединен к диктофону. Женщина совершенно голая, а ее руки и ноги привязаны к кольцам по углам стола. Ее грудь, внутренняя сторона бедер и выбритый лобок испещрены ожогами от сигарет. Блестящий хромированный расширитель открывает взору Наджьи Аскарзады ее влагалище. У ног женщины сидит мужчина во врачебном халате и зеленом пластиковом фартуке. Он заканчивает смазывать контактным гелем толстенькую дубинку-электрошокер, раздвигает расширитель до максимума и просовывает дубинку между стальными краями. Вопли женщины становятся нечеловеческими. Мужчина вздыхает, оглядывается на дочь, поднимает брови в знак приветствия и дает еще разряд.
– Нет!.. – кричит Наджья.
Белая вспышка, рев как в конце света, ее кожа мерцает от синестетического шока, Наджья чувствует запах лука, каких-то храмовых благовоний, сельдерея и ржавчины и приходит в себя на полу студии «Индиапендент». Над ней склоняется, присев на корточки, Тал. Ньют держит ее хёк в руке. Разрыв связи. Нейроны безумствуют. Губы Наджьи Аскарзады движутся, она пытается говорить. Ей есть что сказать и о чем спросить, но ее выбросило из иного мира.
Тал протягивает свою изящную руку, настойчиво зовет ее куда-то.
– Пойдем, чо чвит, нам пора.
– Мой отец, этот сарисин сказал…
– Он много чего сказал, баба́. А я много чего слышал. Не хочу знать, это между вами, а нам сейчас нужно уходить.
Тал хватает Наджью за руку, поднимает с пола, на котором она так и лежит в неловкой позе. Его неожиданная для ньюта сила прорывается сквозь поток флешбэков: абрикосовые деревья зимой, открывающийся мягкий черный портфель, бег по зеленому коридору, комната со столом и хромированным диктофоном.
– Он показал мне моего отца. Он перенес меня в Кабул, он показал мне отца…
Тал выводит Наджью через аварийный выход на грохочущую под их шагами железную лестницу.
