За стеклами, за мерным стуком «дворников» на ветровом стекле ночь понемногу начинает сереть. Таксист покачивает головой.
– Далековато.
– Значит, я могу поспать, – говорит Тал и поудобнее устраивается на засаленной обивке, и отчасти это правда, а отчасти ему просто не хочется выслушивать болтовню шофера о политическом положении в стране.
Но тут Наджья хватает Тала за руку и шепчет на ухо:
– Тал, что мне делать? Он показал мне вещи про моего отца, того времени, когда мы жили в Афганистане. Тал, страшные вещи, о которых никто не мог знать…
– Он лжет. Это же сарисин мыльной оперы, он создан для того, чтобы из минимума информации составлять истории с максимумом эмоционального воздействия. Забей, сестренка, кому не приходилось узнавать всякое говно о своих родителях?..
Часа полтора «марути» пробирается между тлеющих куч мусора, объезжает контрольные пункты, проносится мимо баррикад из горящих машин, нарисованных из баллончика свастик и джайбхаратов. Тал слушает, как по радио двадцать четвертый уже раз передают национальный гимн. Затем следует очередной короткий бюллетень из бхавана Ранов об успехах правительства национального спасения в деле восстановления порядка и спокойствия в стране. Ньют сжимает руку Наджьи, и она наконец перестает тихо плакать в рукав своей серой флисовой кофты.
Таксисту очень не хочется ехать на своей славной «марути» по грязной усыпанной гравием дороге.
– Баба́, за те деньги, что я тебе плачу, ты себе новое такси купить сможешь! – возмущается Тал.
И тут по направлению к ним по длинной прямой мощеной дороге от обнесенного высокой стеной охотничьего домика выезжает большой мерседес, наполовину скрытый серой пеленой дождя. Он громко и нервно сигналит. Тал сверяется с локацией искомого палма, которую показывает ему его трекер, хлопает водителя по плечу и велит:
– Остановите эту машину.
– Что остановить? – недоуменно переспрашивает водитель.
Тал распахивает дверцу. Шофер ругается, резко тормозит. Не дожидаясь его криков, ньют выскакивает из такси под моросящий дождь и идет по направлению к мерседесу. Горящие фары слепят ньюта. Рокот мотора вибрирует у Тала в горле. Клаксон у машины гулкий, полифонический. Тал прикрывает глаза ладонью и идет дальше. Мерседес мчится на него.
Наджья прижимает ладони к стеклу и кричит, видя, как автомобиль во всей своей забрызганной грязью роскоши несется на ньюта. Тал поднимает слабую руку. Тормоза визжат, машину ведет юзом в липкой болотной жиже. Наджья закрывает глаза. Она не знает, с каким звуком должны столкнуться полумиллионный шедевр североевропейского автомобилестроения с шедевром искусственного телостроения, но понимает, что сейчас услышит именно его. Однако не слышит. Только тяжелый хлопок дверцы автомобиля. Наконец Наджья осмеливается открыть глаза. Мужчина и ньют стоят под дождем. Это Шахин Бадур Хан, думает Наджья. Она не может не вспомнить, что видела его на тех фото из клуба. Вспышка фотокамеры над темной обивкой, резным деревом, полированными поверхностями, и те же двое – политик и ньют. Но теперь объект, наделенный силой, держит в руке ньют.
Шахин Бадур Хан значительно меньше ростом, чем предполагала Наджья. Она пытается подобрать для него эпитет: предатель, трус, изменщик, дурак. Но все ее обвинения засасывает, как звезды в черную дыру, в ту комнату в конце коридора. Комнату, в которой она никогда не бывала, о существовании которой не имела ни малейшего представления, комнату в конце ее детства, где ее приветствовал отец. Здесь творится история, и она пытается уговорить себя оторваться от ужасного притяжения того, что сарисин рассказал ей об отце. Перед твоими глазами, на грязной дороге рождается новое будущее, а у тебя места в первом ряду. Ты у самой арены, где кровь и мышцы, и ты чувствуешь запах теплых денег. Такая история бывает раз в жизни, твоей или кого угодно другого. Это твоя Пулитцеровская премия, а ведь тебе еще и двадцати пяти нет.
И всю оставшуюся жизнь ты будешь оглядываться на этот день, Наджья Аскарзада.
Кто-то стучит в окно машины. Шахин Бадур Хан наклоняется ниже. Наджья опускает стекло. У него серое лицо, глаза запали от изнурения, и все-таки в них заметен какой-то огонек, словно от крошечной свечки, плывущей по широкой темной реке. Несмотря ни на что, несмотря на прилив истории, который смыл его, Хан видит первый луч победы. Наджья вспоминает женщину, которая носила по арене боевых котов, израненных, но рвущихся в битву.
Шахин Бадур Хан протягивает ей руку.
– Мисс Аскарзада. – У него значительно более глубокий голос, чем предполагала Наджья. Она принимает его рукопожатие. – Я надеюсь, вы простите меня, если сегодня утром я покажусь вам тугодумом. Я был слишком сильно потрясен последними событиями, но должен выразить вам свою благодарность. Не за себя – я ведь всего лишь государственный служащий, – но от имени моего народа.
Не благодарите меня, думает Наджья, я же была первой, кто вас продал, но вслух произносит:
– Не за что.
