Нигде в вагоне не видно никакого обслуживающего персонала. Нет ни кондуктора в традиционном белом сари с колесом Бхарата на плече паллава, ни чай-валлаха, ни проводника, который должен был бы сидеть над ними, скрестив ноги. Теперь поезд мчится быстро. Мимо проносятся опоры линий электропередачи на фоне крошечного квадратика тусклого неба. На какое-то мгновение Парвати охватывает паника, ей кажется, что она вовсе не в поезде и не на железной дороге. Но потом она думает, какая разница. Как угодно, лишь бы прочь.
Прочь. Парвати прижимается к Кришану, берет его за руку – но так, чтобы никто не заметил, чтобы ни у кого не возникло ненужных мыслей на тот счет, чем там занимаются эти двое индусов. Ее пальцы чувствуют что-то теплое и влажное. Она отдергивает руку. Кровь… Кровь разливается липкой лужицей в пространстве между их телами. Кровь подтекает под ребристую поверхность стены. Рука Кришана, которая не дотянулась до ее руки на несколько миллиметров, превратилась в сжатый красный кулак. Парвати отодвигается, не от ужаса, а чтобы понять, что же это за безумие происходит. Кришан сползает по стене, оставляя на ней багровое пятно, пытается удержаться, опираясь на левую руку. Его белая рубашка, начиная от бедра и выше, окрасилась в красный, пропитавшись кровью. Парвати видит, как с каждым вдохом, который он делает, ткань набирает влагу.
Тот странный вздох, с которым он потащил ее к поезду во время выстрелов на платформе… Она видела, как пули рикошетили от стальных опор.
Лицо у Кришана пепельного цвета, цвета муссонного неба. Он дышит с трудом, руки дрожат. Долго он так не продержится: каждый удар сердца, каждый вздох изливают из его тела на пол вагона очередную порцию жизненной силы. Кровь лужей растекается вокруг его ног. Губы шевелятся, но он не способен произнести ни слова. Парвати подтягивает Кришана к себе, кладет его голову себе на колени.
– Все хорошо, любимый, все хорошо, – шепчет она. Стоило бы закричать, позвать на помощь, просить, чтобы нашли врача, но она с ужасной уверенностью осознает, что в переполненном вагоне ее даже не услышат. – О, Кришан, – шепчет она, чувствуя, как его кровь затекает ей под бедра. – О, мой дорогой.
Его тело такое холодное. Парвати ласково касается длинных черных волос, перебирает их, а поезд несется всё дальше на юг.
В холодном утреннем свете господин Нандха пробегает один пролет, два пролета, три пролета, четыре пролета вверх по лестнице жилого комплекса Дилджит Раны. Он мог бы воспользоваться лифтом – в отличие от старых комплексов, таких как Шива Натараджа и Белый форт, в новых правительственных кварталах всё работает исправно, – но ему хочется поддержать в себе энергию, энтузиазм, внутренний импульс. Он не позволит этому ускользнуть; не в тот момент, когда он так близко. Его аватары нитями паутины разбросаны между многоэтажными зданиями Варанаси. Он чувствует, как вибрации внутренней энергии города сотрясают мир.
Пять пролетов, шесть…
Господин Нандха намерен извиниться перед женой за то, что обидел ее в присутствии матери. Извинения, конечно, не строго обязательны, однако господин Нандха считает, что в супружеской жизни полезно иной раз и уступить, даже если ты прав. Но она должна оценить то, что посреди расследования самого важного дела в истории их Министерства он нашел окошко для нее. Дела, которое по завершении процесса экскоммуникации – в этом он ни на мгновение не сомневается – возведет его в ранг следователя первого класса. И тогда они смогут проводить вдвоем счастливые вечера за рассматриванием рекламных проспектов новостроек в пригороде.
Минуя последние три пролета, господин Нандха насвистывает темы из «Кончерто гроссо» Генделя.
Когда он вставляет ключ в замок, ничего особенного не происходит. И когда он берется за ручку и поворачивает ее. Но за то время, которое проходит между прикосновением к ручке, ее поворотом и открыванием двери, Коп Кришны уже осознаёт, что обнаружит внутри. И начинает понимать смысл того откровения, что он получил в предрассветные часы в коридоре Министерства. Именно в тот миг жена оставила его.
Обрывки Генделя еще звучат в его слуховых центрах, когда он переступает порог квартиры и оказывается в другой жизни – так же, как капля дождя, упавшая на один миллиметр справа или слева от гребня горной гряды, попадает в другой океан.
Ему незачем звать ее. Она ушла окончательно и необратимо. Остались вещи. Вот лежат ее глянцевые журналы, а на кухне рядом с гладильной доской стоит ее корзина с бельем, ее орнаменты, маленькие фигурки божеств занимают обычные места в ее домашнем святилище. В вазе свежие цветы, герань недавно полита. Но отсутствие жены чувствуется во всем: в мебели, в очертаниях комнаты, в коврах, в уютном телевизоре, источнике счастья, в обоях, карнизах, цвете дверей. В освещении, в кухонной утвари, в скатертях на столах. Утрачено полдома, полжизни и весь его брак целиком. Но природа не гнушается этого вакуума. Жизнь пульсирует, у нее есть форма и геометрия.
