– А в Мумбаи, – перебивает Тала мужчина, – в 2019 году, когда вы родились, что…
Тал прикладывает палец к его губам.
– Никогда, – шепчет ньют. – Не спрашивай, не говори.[48] До того, как сделать Шаг-В-Сторону, я был другой инкарнацией. Я живу только сейчас, понимаете? До того была иная жизнь, и я умер и родился снова.
– Но как?.. – настаивает мужчина.
И вновь Тал прикладывает свой мягкий бледный палец к его губам. Ньют чувствует, как дрожат эти губы – трепет теплого, приятного дыхания.
– Вы же сказали, что хотите слушать, – произносит Тал и плотнее запахивает на себе шаль. – Мой отец был хореографом в Болливуде и одним из самых известных. Вы когда-нибудь видели Ришту? Тот номер, где они танцуют на крышах автомобилей во время уличной пробки. Это ставил он.
– Боюсь, я не большой знаток кино, – отвечает мужчина.
– Под конец оно стало совсем пошлым. Слишком много отсылок к самому себе и зауми. Так всегда бывает: все становится каким-то чрезмерным, а потом умирает. Отец познакомился с моей матерью на съемках «Влюбленных адвокатов». Она была итальянкой и проходила стажировку по технологии ховеркам. В то время Мумбаи был в этом деле лучшим, даже американцы присылали туда людей поучиться. Они познакомились, поженились, а шесть месяцев спустя на свет появился я. И прежде чем вы спросите, я скажу вам: нет. Единственный ребенок. Они были большими любителями прибухнуть на Чаупатти-Бич, мои родители. Мне приходилось таскаться с ними на все вечеринки: этакий аксессуар. Я был великолепным ребенком,
Родители дураками не были. Эгоисты, но совсем не глупые. И они прекрасно понимали, что́ случится, если в кино начнут вводить сарисинов. И вот вначале были актеры, живые актеры, «Чати», «Болливудская масала» и «Намасте!» полнились снимками Вишала Даса и Шрути Раи на открытии «Клуба 28», а уже в следующем номере «Филмфейр» на центральном развороте только сарисины – и ни одного кубического сантиметра живого тела. Вот так вот быстро.
Мужчина что-то бормочет в знак вежливого удивления.
– Санни добивался того, чтобы у него на гигантском лэптопе танцевала сотня исполнителей, а теперь ты нажимал одну кнопку – и вот уже все отсюда до горизонта заполнено танцовщиками, и все двигаются в унисон. Одним кликом можно получить миллион танцоров на облаках. Сперва накрыло Санни. Его это выбешивало, он озлился, срывался на окружающих. Грубил, когда ему отвечали тем же. Думаю, поэтому мне и пришла в голову мысль пойти в «мыло»: показать ему, что в кое-какой области он сам мог бы чего-то добиться, если бы только постарался, если бы не носился так со своим имиджем и статусом. С другой стороны, может, меня никогда это достаточно не колыхало. А вскоре настало мрачное время и для Костанцы: вначале исчезла необходимость в актерах и танцовщиках, а потом в кинокамерах и операторах. Всё в компьютере. Они пытались бороться. Мне, наверное, было десять или одиннадцать – я помню, они орали так громко, что соседи начинали колотить в дверь. Оба целый день сидят дома, обоим нужна работа, но если один и добудет что-то нормальное, второй обзавидуется до смерти. Вечерами они ходили на те же вечеринки и приемы трепать языком. «Пожалуйста, подкиньте работы». Костанца лучше справилась: сумела приспособиться и устроилась в сценарный отдел. Санни не смог. И просто сбежал. Нахер его. Нахер. Ничтожество.
Тал хватает стаканчик с араком, делает большой глоток, обжигая горло.
– Все кончилось. Я бы сказал, что было, как в филь-
ме: идут титры, зажигается свет, и мы вновь в реальности, но хрен там. Третьего акта не было. Никакого «хеппи-энда-наперекор-всему». Реальность становилась все хуже и хуже, и однажды всё разом закончилось, как будто оборвалась пленка. И вот мы уже больше не живем в квартире на Манори-Бич, школа Джона Коннона стала слишком дорогой для меня, и нас перестали приглашать на вечеринки, на которых все звезды такие: «О, смотрите, разве не милашка, смотрите, как быстро растет!» Мы жили с Костанцей в двухкомнатной квартире в Тхане, а меня водили в католическую школу «Бом Джизус», и я ее ненавидел. Ненавидел. Я хотел назад, в магию того кино, в мир танцев и шумных вечеринок. Мне было невдомек, что титры уже прошли, а после титров ничего не бывает. Я хотел, чтобы все смотрели на меня и снова, как и прежде, говорили: «Вау!» Вот просто. «Вау».
Тал откидывается на спинку кресла, ожидая изумления, однако на лице мужчины испуг и что-то еще, чего Тал не может понять.
