День отъезда в дружественную Румынию приближался. Хористы репетировали до хрипоты. Репертуар коллектива претерпел изменения. Теперь в нём преобладали молдавские народные песни и произведения румынских композиторов. Для поездки заграничные паспорта не требовались. Основанием для беспрепятственного пересечения государственной границы являлась прописка на территории Молдавии. В списки по культурному обмену были включены хористы, представители Гороно и члены их семей, а также «полезные люди», коих набралось немало. Списками занималась Горчакова. На одного хориста пришлось двое «сопровождающих». В рамках культурной программы предполагался обмен промышленных товаров на леи, ибо не песнями едиными…
Кроме разбитой стиральной машинки Вене нечего было предложить братскому народу. Со своей «бедой» он явился к Биткову и Садыковскому. Директор и завуч внимательно выслушали полный трагизма рассказ коллеги. В порыве сострадания старшие товарищи великодушно вызвались помочь молодому специалисту и заодно румынскому населению выбраться из нищеты, в которую их вверг своей политикой недавно расстрелянный коммунист Чаушеску.
Понимая шаткость и «временность» своего положения, руководители спортивной школы взялись разгрузить излишки спортивного инвентаря со склада, дабы освободить от бремени материальной ответственности своих безымянных приемников. Обязанности распределили по справедливости. Венедикту, как самому молодому, сильному и выносливому, вменялось перевозить и реализовывать товар. Дмитрий Кириллович и Сергей Владимирович обеспечивали экспедицию трусами, майками, кедами, спортивными тапочками, скакалками и другими предметами лёгкой промышленности. Прибыль делилась поровну. Договор скрепили бутылкой коньяку к обоюдному удовольствию сторон.
Жизнь показала, что Евсеев, рассказывая Венедикту о мастерстве гитариста Юры по ремонту электроприборов, не преувеличивал гениальных возможностей последнего. Стиральную машинку «малютка» не выкинули только потому, что о ней забыли. Юра вынес агрегат в прихожую из кладовой комнаты и, не раздумывая, принялся за дело. Через час мотор заработал, центрифуга закрутилась.
– Ещё РАЗ она сработает, но не больше, – предупредила Юрий, укладывая отвёртку и гаечные ключи в полинявший от времени видавший виды кожаный чемоданчик для инструментов, с которым явился в гости. – Помни об этом, Веня.
Веня не мог смириться с мыслью, что ему предстоит обмануть ничего не подозревающего румына. Его мучали угрызения совести. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Особенно после того, как отказалась ехать Тамара Петровна.
– Это не музыканты, а цыганский табор какой-то, – заявила она в сердцах, увидев и услышав, с каким энтузиазмом хористы обсуждают, где и почём можно купить мужские носки, хлопчатобумажные семейные трусы в цветочек, кальсоны, бюстгальтеры и байковые панталоны.
В день отъезда к Дому работников просвещения подали два «Икаруса» с предупреждающими знаками на переднем и заднем стёклах «Дети». «Детишки» шумною гурьбой бросились укладывать баулы и сумки в багажное отделение. Места на весь багаж не хватило. Салоны автобусов и проходы набили под завязку. Водитель обложил матом «работников просвещения» и Веню с его стиральной машинкой, которую пришлось поставить у задней двери, отчего дверь перестала открываться. Из-за этого пассажирам с задних мест предстояло выбираться на перекур и «до ветру» по головам товарищей через весь салон.
Не унывающий Евсеев, расположившись на последнем сидении, не мешкая, дабы не упускать и без того быстро улетающее время отпущенное на поездку, откупорил канистру вина и пустил стакан по кругу. В круг входили две Елены, Юра и Венедикт. По мере приближения автобусов к границе в районе города Леова, канистра пустела, разговоры становились громче. Всё чаще звучал заразительный смех Евсеева и «Мои аплодисменты!»
Автобусы беспрепятственно объехали многокилометровую автоколонну и остановились у пограничного шлагбаума. Хозяева «жигулей», «москвичей», «волг» и «рафиков», набитые «гуманитарной помощью», угрюмо смотрели вслед конкурентам от искусства. Сутки у границы оставили на их небритых и немытых лицах неизгладимый след приязни и любви к человечеству, особенно к таможенникам и «блатным», которые под предлогами «культурного обмена» и «служебных командировок» лезли без очереди, наэлектризовывая и без того нервозную обстановку.
Нога в начищенном хромовом сапоге офицера пограничной службы ещё пока советской армии ступила на подножку передней двери автобуса. Он, «лицо» Великой державы, приученный строго соблюдать устав и законность на вверенном ему участке государственной границы, долгим взглядом осмотрел салон, баулы с сумками и полупьяные, красные и наглые лица носителей культуры. За подтянутостью и выправкой Вене показалась хорошо замаскированная растерянность человека, не знающего, как должно себя вести в новых условиях прохождения таможни. Расплывчатая формулировка сверху «не препятствовать сближению братских народов» и поверхностная проверка паспортов, где не отмечались даты въезда-выезда, превращали пограничный контроль в фикцию. Офицер распорядился выйти всем из автобуса. С прибаутками и шуточками народ потянулся к выходу. Сержант с «калашом» на плече смотрел прописку и сверял фотографию в паспорте с «помятым» оригиналом. Делал это быстро, словно стыдясь самой процедуры. Офицер, заложив руки за спину, отстранённо оглядывал проходящих мимо граждан не очень понятно какой страны. Через десять минут досмотр был окончен. Народ с весёлым гоготом полез на свои места.
– А если бы мы бомбу везли? – спросил Скутельник.
– Не волнуйся, кому надо и бомбы провозят, был бы спрос, – ответил Евсеев.
От его слов Веня загрустил. «Вот и нет ДЕРЖАВЫ», – подумал он.
За нейтральной полосой лежала Румыния. Шлагбаум поднял румынский солдат и на его плече весел такой же автомат «Калашникова» с деревянным прикладом, что и у его коллеги на противоположной стороне нейтральной полосы. Только, как показалось Вене, оружие сильно мешало служивому, был он в нечищеных ботинках, серая форма висела на нём мешком и первое, что он показал жестом: «Дай закурить». Кто-то бросил ему в приоткрытое окошко начатую пачку «Темпа». Солдат подобрал с влажного после дождя асфальта сигареты и быстро сунул во внутренний карман кителя. Паспортов не проверяли. Ленивый офицер ленивым жестом указал водителю головного автобуса на уходящую в серую даль дорогу. С шипением дверь закрылась. Под радостное «ура» зазвенели стаканы и кружки. В едином порыве хористы и торговый люд взялись пить заздравные. Они так в этом преуспели, что к вечеру, прибыв к месту назначения в город Бырлад, твёрдо стояла на ногах только директор Горчакова, положение обязывало, и два чиновника из министерства культуры. Им, чиновникам, врачи настоятельно советовали воздержаться от злоупотреблений спиртным, дабы не подрывать и без того подорванное здоровье. Но у врачей своя правда, а у их подопечных своя.
Полные энергии и оптимизма молодые организмы Скутельника и Евсеева не сломил длительный дневной «переход». Они помогли осатаневшей директрисе выгрузить плохо соображающий контингент из автобусов вместе с «боезапасом» и разложить по койкам в интернате, где разместили гастролёров из Молдовы. Как бывалые санитары с поля боя выносили под руки раненых, так Венедикт и Анатолий выводили из-под «алкогольного огня» близких товарищей и незнакомых соотечественников. Перед лицом тяжёлого алкогольного отравления все равны. Это стало ясно, когда Горчакова в знак благодарности предложила своим помощникам отметить благополучное прибытие, и уже через час её утомлённое усталостью тело пьяно храпело, причмокивало и присвистывало на неразобранной постели в комнате для начальствующих особ с отдельным умывальником и обмылком в подставке над раковиной. Два чиновника, игнорируя увещевания врача, приняли с устатку и повалились на кровати, едва скинув обувь.
Неутомимый Евсеев, ощупью передвигаясь вдоль стенки коридора, натолкнулся на «таинственную незнакомку». Она стояла у открытой форточки, вцепившись в раму двумя руками и из последних сил удерживая равновесие. Охваченный порывом неожиданной страсти завхоз вызвался проводить «незнакомку» в отдельные апартаменты, переложил её ладони себе на плечи, не удержался на ослабевших ногах и рухнул вместе с нею на пол. Попытки подняться забрали у «падших» последние силы.
В поисках туалета, обозначенного на двери в коридоре буквами «WC» спящие тела приятеля и женщины бальзаковского возраста обнаружил в полумраке споткнувшийся о них Венедикт. Пьяный от покойника отличается тем, что дышит, но и того и другого тащить на себе чрезвычайно тяжело. Пыхтя и ругаясь, Веня по очереди перенёс «влюблённых» и подложил к кому-то на койки. Искать свободные места Скутельнику было недосуг. Измождённый, он рухнул на место рядом с кроватью Евсеева, не обращая внимания на чьё-то возмущённое ворчание.
Утро неверным светом из окна прояснило положение дел и расположение тел в комнате. В густом мраке ночи Скутельник разложил людей как сумел, не оставлять же их было замерзать на продуваемом сквозняками полу. Завхоз Евсеев оказался в «объятиях» начальницы Наталии Игоревны. «Таинственная незнакомка» возлежала с толстеньким и лысеньким чиновником из министерства культуры, положив свою пухлую ручку тому на причинное место, правда поверх одеяла. Сам же Веня обнаружил у себя под мышкой взлохмаченную голову жены чиновника. Та в сонной истоме нежно обнимала юное тело, положив своё отмеченное целлюлитом бедро на мускулистую ногу незнакомца. В таких недвусмысленных позах руководителей поездки застала представительница румынской стороны, явившаяся уточнить план культурной программы.
Наталья Игоревна стряхнула на пол оторопевшего Евсеева. Анатолий ударился копчиком о деревянный пол, моментально проснулся и вскочил на ноги, заправляя измятую рубашку в брюки и застёгивая ширинку. Чиновница отпрянула от Скутельника и забормотала ругательства, но как-то неубедительно, с оглядкой на мужа. Чиновник скорее для проформы пожурил неохотно зашевелившуюся на нём даму, и не спеша отстранил от себя её ласковые руки.
– Вы кто такой? – спросила чиновница Веню.
– Скутельник, – ответил хорист, вставая с кровати.
– Как Скутельник?! Тот самый Скутельник?!! – глаза чиновницы округлились так, будто перед ней стоял лохматый Йети.
– Скутельник он и есть Скутельник. А что вы подразумеваете под определением «тот самый»? – Веня воззрился на женщину. Та промямлила что-то невразумительное.
Неловкую паузу прервала решительная Горчакова:
– Все по местам! Приводим себя в порядок, через полчаса завтрак, через час выезд на концерт, остальные, те, кто не задействован в «культурной программе» – на рынок, осуществлять дружеские связи с аборигенами путём товарно-денежного обмена.
Однако две трети «поющего» коллектива оказались небоеспособными. Радостное «вчера» обернулось хмурым «сегодня». Тошнота, головокружение, слабость и потливость ставили под угрозу срыва «культурный обмен».
– Всех опохмелить, – приказала директор Горчакова «санитарам» Евсееву и Скутельнику. Приятели, принявшие дозу коньяку из директорского резерва, с просветлёнными лицами несли по комнатам «благую весть». Евсеев наливал в рюмочку «лекарство» и подавал страждущим. Веня выдавал шоколадные трюфели из раскрытой коробки. Тем, кого мутило от коньяка, предлагалось сухое каберне в гранёном стакане и малосольный огурчик на вилке.
Коллектив ожил. Возгласы благодарности перемежались ещё пока негромкими попытками смеяться. В помятых платьях и не наглаженных костюмах хористов увезли в неизвестном Венедикту направлении. Руководство хором взяла на себя Елена Валерьевна. Концертмейстером при ней назначили Елену Леонидовну. Вечером, когда коллектив без потерь, но в совершенно непотребном виде вернулся в расположение интерната, выяснилось, что во время концерта «тракторист» Иван Тимофеевич упал с задней скамейки и своей массой подмял теноров. Это решило исход концерта. Сбитые с ритма участники хора тянули кто в лес, кто по дрова. Дирижёр Елена Валерьевна в запале обложила полупьяных певцов трёхэтажным русским матом. Зрители не поняли ни слова. Решив, что короткий текст дирижёра неотъемлемая часть программы, встретили его аплодисментами. Басы ответили дружным смехом. Зал подхватил смех, считая и это составляющей выступления. Смеялись продолжительно, заразительно и от души. Одни от того, что ничего не понимали, другие от того, что понимали всё, но остановиться не могли. Вопреки тревожным ожиданиям с утра, к вечеру культурный обмен удался к обоюдному удовольствию сторон. Банкет со скромной закуской и обильным винопитием довершил дело.
Горчакова освободила Евсеева и Скутельника от «хоровой» повинности и с утра отпустила на городской рынок, поручив Анатолию часть своего товара. Он великолепным образом один в один походил на товар завхоза. Пёстрых расцветок детские шёлковые юбочки, голубенькие хлопчатобумажные маечки и белые гольфы, точь в точь, как у завхоза на складе. Единственно, что отличало товар Евсеева от вещей начальницы, это скрученная в пучки резинка для трусов. Всё это и прочую мелочёвку расторопный Евсеев разложил на бетонном столе. Рядом с ним устроился Скутельник. Его обретшая новую жизнь машинка возвышалась над цветными семейными трусами, носовыми платками, стельками и шнурками для ботинок, домашними тапочками, женскими байковыми халатами, бюстгальтерами добротного отечественного пошива с запасом прочности на сто лет вперёд, зеркальцами и дешёвой губной помадой, одеколоном «Гвоздика» из бабушкиных запасников и другими полезными в обиходе вещами. На обширном пространстве, куда ни кинешь взор, мелькали головы разгуливающих вдоль торговых рядов румын. Они щупали, нюхали, примеряли, растягивали, гомонили, спорили, отходили, возвращались, слюнявили леи, рассчитываясь за товар. Местные жители обращались к продавцам из сопредельного государства «коллега», что забавляло Венедикта. «Кыт коста, коллега?» (Сколько стоит, коллега?) У него почти ничего не брали.
