Ввиду отсутствия телевизора и электричества, читать и играть в карты не получалось. Танцевать тоже не представлялось возможным за отсутствием баяна или мало-мальски подходящего для этого инструмента, поэтому коллектив археологов коротал время, распивая вино, купленное в селе у местного населения. Иван Тимофеевич, стоя на коленях, зачерпывал оловянной кружкой из ведра и пускал сосуд по кругу. Деться было некуда. От безысходности пили все, даже те, кто не хотел. Президент Попеску морщился и кривился от оскомины после каждой выпитой порции, но ободрённый присутствием Елены Валерьевны в бардовом котелке оставался сидеть на месте. Идти ему было некуда. Его койку оккупировали не просыхающий Битков и полупьяный Садыковский. Директор и завуч уговаривали Иона Лазаревича купить у них оптом партию тушёнки. На что молдавский еврей вносил встречное предложение приобрести у него точно такую же партию консервированной свинины, но по более низкой цене.
Художник Опря, сидя поодаль от основной группы, набрасывал композицию нового полотна грифельным карандашом на ватмане.
Рабочее название картины «Учёные на привале» переполняло мастера вдохновением. На справедливое замечание сына: «Здесь же ни хрена не видно!» Афанасий Степанович, еле ворочая языком, отвечал: «В темноте я вижу, как ягуар! Иди к чёрту!».
Василий Георгиевич, привыкший за долгие месяцы скитаний по Италии в поисках драгоценных камней и газовых трубопроводов к бесконечным разговорам о «воздушных замках», «парил мозги» работникам ликёроводочного цеха, расписывая фресками словоблудия прекрасное будущее всех участников экспедиции. Его слушали напряжённо, не перебивая, опасаясь обидеть умного человека, совершенно не понимая, о чём идёт речь. Никто, кроме Василия Георгиевича, не владел итальянским языком. Бывший учитель пения незаметно для остальных мысленно перенёсся на Пиренеи, да там и остался.
Рафаил Данилович продолжал разговаривать с диктофоном, иногда отвлекаясь на оловянную кружку. После выпитого речь его становилась оживлённее, а статья содержательнее. Его соратник по перу ощупью искал коленку бухгалтера Елены Леонидовны. Шептал обещания жениться и усыновить её детей. Его руку отводили, напоминая, что для начала ему не мешало бы развестись с прежней женой. Редактор клялся развестись и снова запускал руку.
Для закрепления пройденного материала на курсах, где недавно был освоен алфавит, Наталья Игоревна практиковалась в разговорном молдавском языке с бригадой штукатуров-маляров. Для улучшения мозговой деятельности и чистоты дикции директриса добавляла в кружку вина по глоточку коньяка. Слабый словарный запас не позволял Наталье Игоревне выражать мысль в полном объёме. Но чтобы не портить о себе впечатление и не терять темпа в разговоре, она заменяла недостающие молдавские слова матерными русскими. Женщины слушали её, как завороженные. Вот тебе и музыкальная школа! А ведь есть ещё и консерватория.
Тамара Петровна, угнетённая ощущением немытого тела, вышла на свежий воздух. Лунный серп и россыпь звёзд в небе. Лёгкий ветерок и дальний лай собак со стороны села. Тамара Петровна прислушалась к голосам в палатке «начальников». Часовой в шляпе вышел из тени ивы. «Свои», – тихо предупредила Тамара Петровна. «Цыган» исчез так же бесшумно, как появился. Федорян пошла по извилистой тропинке к реке. Хотелось плакать от тоски. Во что она превратила свою жизнь? В анекдот. Завуч музыкальной школы глубокой ночью на берегу Днестра в поисках хрустальных «причиндалов» Штефана чел Маре. Во что она сама превратилась? В стукачку, в дрянь. Предала человека. Веня, как ребёнок пришёл, доверился: научи, стань другом, подскажи, куда идти, на что тратить жизнь. А ты?! Потащила за уши из болота собственной глупости выжившего из ума муженька. Да провалился бы он со своими «американцами» и долгами! Как это мелко и пошло в сравнении с тем, что, быть может, открывалось ей в отношениях с Венедиктом. Теперь всё безвозвратно потеряно. Скутельник изменился. В его глазах сарказм. Он нас всех презирает. Никто не осмелился встать в полный рост и заявить в полный голос: «Я отказываюсь участвовать в этом безумии». Он бы мог уйти, исчезнуть, уехать в Россию. Чёрт с вами, трусы недоделанные! Вы не стоите того, чтобы ради вас жертвовали жизнью. Но он остался. Тамара Петровна проглотила горький ком. Слёзы покатились по её щекам. Мы его бросили, а он нас нет.
Она сошла с тропинки и двинулась по траве вдоль реки. Ей не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Хотелось прижаться к Скутельнику, обреветься у него на груди, попросить прощения и «всё такое».
Впереди Тамара Петровна услышала приглушённые голоса и инстинктивно присела. Внизу по склону к реке мужчина лопатой копал землю, стоя по пояс в яме. Другой присел подле, держа в одной руке мешок, в другой зажжённый фонарь. Ослеплённые лучом света мужчины не замечали женщину, зато она их узнала. Копал – Евсеев, подсвечивал ему – Воскобойник.
– Хватит, наверное, – негромко сказал Борис.
– Давай мешок.
В мешке звякнуло стекло, когда Евсеев укладывал его в яму.
– Аккуратнее, – предупредил Воскобойник.
– Завтра бы лопатой не зацепить.
– Так-то изделие прочное, сработано на совесть. Но осторожность не помешает.
Через десять минут на месте раскопок вырос холмик. Его сравняли с землёй, присыпали пылью и камнями. Напротив воткнули ивовую ветку. Евсеев закинул лопату на плечо, и, тихо переговариваясь, «концессионеры» направились вдоль берега к лагерю.
Тамара Петровна выждала и встала во весь рост. Скоро мы либо помоемся дома полностью, либо нас всех омоют в морге, – подумала она.
