– Братья и сестры! Кто из вас бросит горсть земли в свежевырытую… Э-э… Так, ну это уже не актуально. Кто из вас найдет в своем сердце несколько добрых слов об усопших, безвременно почивших санитарах моря? Никто? Никто не может найти в своей отягощенной горем душе силы выразить то, что спрятано глубоко внутри? Ну что ж! Тогда скажу я! – И он вдруг запел очень красивым, чистым голосом, подражая церковному хору: – «Царю Небесный, Утешителю…»
– Коля так трагично сопереживает! – рассмеялась Рамина. – Сразу видно, лучший друг.
Колины глаза сверкнули – мне показалось, я увидел это даже за его очками.
– Коль, ты что? У тебя что-то болит?
Я пытался подать Рамине какой-нибудь знак, чтобы она не цеплялась к нему, но она не замечала. Пришлось вынуть из кармана моих обрезанных до колен джинсов ее резинку для волос.
– Ты потеряла. И это тоже. – Я протянул часы.
– Это не мое! – Она удивленно подняла глаза.
– Твое. Ты нашла.
Она молча взяла их. Подержала в руке.
– Холодные. Серебро. Оно лучше золота. Серебро отталкивает от человека плохую энергетику и от этого чернеет. Как луна. Две недели она растет и вбирает в себя все зло, которое есть на земле: войны, болезни, печали. Когда луна слишком переполнена, она начинает чернеть. А потом умирает совсем. И только цыгане своими песнями и заклинаниями возвращают ее к жизни.
Все молчали, уставившись на Рамину. Колямба сделал четыре шага по направлению к ней – как будто отмерял метры, идя по маршруту карты сокровищ.
– Рамина, они тебе ведь не нужны? Отдашь мне?
Вот достал!
– Нет. Эти – нужны.
Когда мы вернулись к нашим вещам, оказалось, что один из шлепанцев Рамины уплыл. Уже начался прилив, а ее полотенце и сланцы лежали ближе всех к воде. Прибой бессовестно умыкнул его, пока мы бродили по песку, бесились и хоронили медуз.
По выражению лица Женьки я понял, что он замышляет очередное рыцарство. Очень в его духе было бы, например, купить ей на собственные, лично заработанные, между прочим, деньги новые босоножки и принести утром к двери. Или отдать на рынке Розе. Роза точно не откажется взять – она считает, что мужчины должны совершать ради женщин подвиги.
Мне тоже так хотелось хоть раз совершить какой-нибудь подвиг! Чтобы Рамина наконец обратила внимание на меня, а не на этого Джона-пижона! Чтобы увидела, что я тоже чего-то стóю!
Я с досадой отвернулся, бросил взгляд на море и увидел – довольно далеко – уплывающий шлепанец Рамины. Его резиновая подошва легко качалась, перепрыгивая с волны на волну, и как будто дразнила меня: «Давай! Догони! Видишь – я совсем близко!»
Такой шанс мог больше не подвернуться, и я, разбежавшись, плюхнулся в освежающую, цвета виноградных листьев воду.
Плавал я отлично: зимой занимался в бассейне, и никто из ребят (даже Женька!) не мог обогнать меня кролем. Может, я бы даже смог пересечь Каркинитский залив – если на спор! Ну и если бы сзади спасательный катер шел – мало ли, силы не рассчитаю. Не погибать же ради такой ерунды!
Вода была моей стихией. Я никогда не уставал на глубине. Если плыть не на скорость, то, думаю, я бы держался на воде бесконечно. Ну то есть пока не умру от переохлаждения. А что вы думали – ведь оно наступает даже в теплых тропических морях, если человек долго находится в воде ниже 33 градусов. У нас же море редко прогревается выше 25, даже в августе. А сейчас, в начале лета, вода и вовсе 18–20 – это в лучшем случае.
Дальше – вопрос времени: температура тела постепенно понижается, приближаясь к температуре воды. А для человека даже 35 градусов предел! При 34 начинает отказывать мозг, при 33 – барахлит сердце, при 30 – теряешь сознание, ну а если ты до сих пор не утоп и дожил до 24 градусов, то потом уж точно – на тот свет. Нам объяснили в бассейне, да и дедушка рассказывал. Он в этих вещах хорошо разбирается – все-таки вырос на море. Так что если бы не переохлаждение, то я мог бы вполне себе жить в воде, как Ихтиандр.
С этими мыслями я греб как можно эффектнее – так, чтобы с берега это выглядело профессионально. Расстояние между мной и шлепанцем быстро сокращалось. Но когда между нами оставалось метров шесть, он, видимо, попал в какое-то течение, и несчастный тапок понесло примерно с той же скоростью, с какой плыл я сам.
Тогда я опустил лицо в воду и изо всех сил замолотил ногами – так плылось быстрее. Вынырнув, чтобы сделать резкий вдох, я увидел, что расстояние сокращается – медленно, но сокращается. При этом, наскоро оглянувшись, я с беспокойством заметил, что берег уже довольно далеко и я достиг акватории – морского шоссе, по которому ходят суда. До больших кораблей, конечно, было еще плыть и плыть, а вот яхты и моторные лодки могли попасться запросто.
Я не мог вернуться без тапка – это было бы стыдно и досадно! Представляю себе ехидно ухмыляющуюся физиономию Колямбы и сочувственно-покровительственное выражение лица Джона… Нет, я доплыву! Тем более тут осталось-то метров пять.
