– Есть на английском такая фраза: «rest in peace» – «покойся с миром». Сокращенно – R. I. P. Это, конечно, черный юмор, но очень к месту: риповое течение – самое опасное! «Rip» переводится как «разрыв», «прореха», а еще – «нестись вперед». Понимаешь суть? Поток как бы разрывает линию прибоя, образуя прорехи в некоторых местах, и несется в море, утягивая все за собой. Кстати, на английском его обозначают именно большими буквами – RIP, как аббревиатуру. Это я снова намекаю на «покойся с миром»… – Дедушка коварно ухмыльнулся. – Бороться с ним бессмысленно – слишком сильное.
Оно идет от берега, но потом уходит в стороны и постепенно ослабевает. Ты не знал, но выработал единственно верную тактику спасения в риповом течении – позволить нести себя, пока оно не ослабнет и не сместит тебя в сторону от основного потока. Попав в такое течение, нет смысла грести к берегу – никогда не догребешь. Можно плыть только параллельно пляжу, пока не уйдешь подальше от рипа. Боковое течение и спасло тебя. Ты молодец!
И особенно потому, что не стал плыть за тем несчастным тапком дальше. Нашел ради чего геройствовать!
На следующий день к нам пришли в гости Роза с Раминой. Рамина была в новых красивых сандалиях. Их ремешки нужно было много раз обвязывать вокруг ноги, как у древних римлян.
– Представляешь, Женька подарил!
Я хмыкнул. Что мне оставалось?
– Слушай, а зачем тебе нужны были те часы? Ты же «невещественная»?
– Да так. Для гадания одного. На серебре. Кстати, знаешь, я все-таки отдала их.
– Коле? Почему? – удивился я. – Ты же не хотела.
– Нет, не Коле. Морю. Просто… Я почувствовала, что у тебя что-то идет не так. Что ты в опасности. Ты долго не возвращался. И… Я не знала, как помочь. Я не очень хорошо плаваю. Нужно было дать какой-то откуп морю. У цыган так принято. Если море хочет забрать душу – нужно дать ему какую-нибудь ценную вещь взамен. И я отдала. Просто сделала вид, что швыряю камни в воду – и бросила часы подальше, в глубину. Пусть лежат там, не ищи их. Это они сберегли тебе жизнь.
Я ничего не ответил и только посмотрел на ее новые сандалии. На мягких замшевых ремешках переливались зеленые бусины. «Кошачий глаз», кажется, называются. Цвета виноградных листьев. Как вчерашнее море.
Я стал часто бывать у Колямбы. У него постоянно собирались ребята, а теперь среди них появилась и Рамина. Раньше Роза редко отпускала ее одну, но с Женькой все было иначе. Наверняка из-за тех дурацких сандалий!..
Через скрытую диким виноградом дырку в заборе я выслеживал, когда Женька заходит к Рамине и когда они – это я знал наверняка – идут к Коле.
Напрямую спросить у бабушки: «Я иду к Коле, хорошо?» – я не мог. Стеснялся, что она догадается. Ну… насчет Рамины. Лучше, чтобы бабушка сама выпроводила меня из дому. Но для этого нужно было ей порядком надоесть.
Увидев, что Рамина с Женькой ушли, я начинал ныть и канючить, изображая, что мне ужасно скучно и нечем заняться. Другие бабушки сказали бы: «Скучно – подмети двор или перегладь простыни», но моя-то была слишком доброй. И к тому же доверчивой – она и не подозревала о моем коварстве.
– Ба-а, чем мне заняться? Так скучно, ничего не могу придумать… – Эта тактика еще ни разу не подводила.
Сначала она начинала участливо советовать, перебирая развлечения вроде «почитай», «порисуй». Но я безразлично мотал головой и продолжал всюду слоняться за ней, нарочно доставая своим видом ленивой лени, которой даже лениться лень. Наконец, перебрав сто вариантов «бездельных» занятий и еле сдерживаясь, чтобы не наорать, раздраженная бабушка предлагала:
– А к Коле сходить не хочешь?
Тут было важно не выдать себя. Изо всех сил пряча расползающуюся улыбку и пытаясь сохранить скучающий вид, я равнодушно протягивал:
– Ну-у, мо-ожно.
И стоило бабушке отвернуться, как я стремглав несся в фантастический дом дяди Вити, похожий на музей, на чердак и на картинки из детских книжек про русских домовых и скандинавских ни́ссе.
Ворота обычно открывала тетя Вета. Напомнив, как важно верить в Бога, регулярно молиться и ходить в церковь, она нерешительно пропускала меня во двор – наверное, обдумывала, гожусь я или нет в друзья ее драгоценному внуку.
Обычно ребята сидели на шиферном козырьке крыльца и, болтая ногами, рвали вишню с веток, разросшихся до самой крыши. Эти ветки переплетались над козырьком, превратившись в живой зеленый шалаш, скрывающий лица и разговоры.
Иногда я слышал смех ребят среди древесной стружки, пирамид из банок, перепачканных краской, и разложенных на столе чертежей.
