Той зимой было настолько холодно, что море замерзло. У прибоя еще оставалась живая кромка движущейся воды, но дальше ее как будто вымостили неровной брусчаткой серых льдистых бугорков.
Забытый с лета прогулочный теплоход, пришвартованный у причала в морпорту, вмерз в ледяную корку. С якорной цепи, тянущейся из клюза[8], свисали сиротливые жиденькие сосульки.
Оледенелые яхты подняли на сушу и поставили на кильблоки, чтобы почистить поросшие ракушками днища и подвести свежей краской ватерлинию на скулах [9]. Теперь их бушприты[10] нависали над головами проходящих мимо зевак, как надвигающиеся валы. Реи и штаги[11] обросли сосулями и стали похожи на пенные гребни. Белые морозные наплывы на бортах напоминали кальцитовые образования в пещерах. Ромка видел такие на картинках в Алешкиной энциклопедии по геологии.
Опустевшие палубы занесло снегом, а позвоночники мачт сверкали на солнце прозрачными ледяными скульптурами. Запутавшийся в такелаже[12] ветер жутко завывал, пытаясь вырваться. Казалось, будто это морские фурии забыли покинуть трюмы, когда яхты подняли на сушу. Теперь им только и оставалось, что сидеть взаперти и выть, посылая проклятия морякам.
Раньше Ромка был уверен, что металлические мачты внутри полые. Ведь это в их отверстиях, как в водосточных трубах, завывает ветер.
– Так играют флейты! – выпалил он однажды.
А дедушка ответил:
– Нет, это арфы. Мачты не бывают пустыми, и отверстий в них нет. Это поет такелаж: тросы крепятся между мачтами и корпусом, как струны гигантской арфы.
– Я думал, яхты – это духовые инструменты. А оказалось – струнные! – Ромке представился школьный флагшток, между тросом и столбом которого тоже завывает ветер.
– Струнные! – усмехнулся дедушка. – Повесь сушить простыни на веревках зимой во дворе – такую музыку услышишь!
Они пришли посмотреть, какого цвета сегодня море. Когда до парапета осталось несколько шагов, на Ромку, как всегда, накатило нетерпеливое волнение – словно что-то жгло изнутри. Вот-вот из-за волнореза появится антрацитовая полоска – темнее она или светлее неба? Штиль или барашки? Есть ли паруса и просвечиваются ли еле заметные наброски гор на горизонте? Так было летом. А сейчас море замерзло и превратилось в площадь, вымощенную серыми булыжниками.
У разрушенного пирса собралось много рыбаков и мальчишек. Опасливо ступая, они бродили среди поржавевших, разъеденных коррозией свай прямо по бугристой морской воде – твердой, разумеется.
Там, чуть дальше от берега, было много рыбы. Кефаль всплывала, чтобы схватить ртом глоток воздуха, да так и оставалась на поверхности – вмерзшей в лед. Рыбаки просто собирали ее, как грибы. Правда, нужно было еще поработать ломом или топором, вырубая блестящую на солнце рыбину вместе с куском льда.
Скелет пирса тоже вмерз в лед и от этого выглядел одиноко и печально. Вблизи его сваи были похожи на обрубки человеческих рук, а издалека – на рёбра. Потемневшие острые зубцы оголились и вгрызались в небо – не было у них никакой защиты от ветров и дождей.
– Разрушенный пирс как будто до сих пор ждет свои корабли… – не выдержал Ромка.
Дед странно посмотрел на него, нахмурился и промолчал.
Они побрели вдоль набережной, мимо храма святого Илии, и Ромка увидел на залитой солнцем стене темные впадины – следы обстрела, оставленные на память о войне.
– Мне тогда девять лет было… – вдруг начал дедушка. – Пронизывающий ветер, шторм… Стою на берегу, далеко отсюда, за городом. Стою и смотрю на «Взрыватель», выброшенный на берег. Искореженный, изрешеченный… А на песке – клочьями мертвых волос охапки бурой камки… И мины. Все побережье в минах.
Теперь на этом месте памятник. Он встречает каждого, кто въезжает в город. Нет другого пути – только мимо него.
– Их было семьсот сорок человек. Многие, в том числе капитан второго ранга Николай Васильевич Буслаев, – евпаторийцы. Еще в сорок первом их перебросили в Севастополь. Вдруг перед самым Новым годом несколько офицеров отозвали с передовой и поручили сформировать особый батальон для выполнения спецзадания. Командиром назначили одессита Константина Георгиевича Бузинова. Ох и твердый человек! Хладнокровный взгляд, мужественные черты лица… На Маяковского был похож.
Севастополь не мог разбрасываться опытными бойцами: захлебывающийся город держали онемевшей хваткой. Людей, понятно, не хватало, потому и набрали восемнадцатилетних мальчишек, полгода как окончивших школу. Две трети батальона вообще не имели боевого опыта: только пришли на фронт и присягу приняли за пару дней до операции.
