– Ну… Пока десантники отстреливались из гостиницы «Крым», освобожденные красноармейцы штурмом захватили больницу с ранеными немцами и румынами. И здесь наши совершили свою главную ошибку – преступили первую заповедь любого честного сражения. Догадался уже, да? Не трогать тех, кто слабее, – раненых. Хоть это и противник, он ведь находится вне поля боя, вне военных действий. А еще какую ошибку нельзя допускать? Давать волю эмоциям. Ярости. Озлобленные на фашистов пленные решили отомстить. Им ведь не больно-то сладко пришлось в плену, сам понимаешь. А война – она будит в человеке, какой бы он нации ни был, самое омерзительное, зверское, первобытное… Не каждый после увиденного и пережитого вообще помнит, для чего он здесь. Многих с головой накрывает ярость, и тогда война превращается в марафон, кто больше сделает зла. В чемпионат такой – кто кого больше ненавидит.
Отчаявшиеся, остервенелые, потерявшие рассудок, пленные жестоко расстреляли оставшихся в больнице раненых немцев. Били прикладами, безжалостно выбрасывали из окон… Возможно, этот поступок в дальнейшем тоже сыграл роль.
Теперь, когда больница оказалась в наших руках, в нее снова начали поступать раненые десантники: у кого кровь хлюпала в сапогах, у кого глаз полоснуло осколком, кто схватил воспаление легких в ледяной воде… Но положение становилось серьезнее с каждым часом: в небе монотонно гудели бомбардировщики, к набережной подтянулись танки.
Из операционной вышли хирург Константин Васильевич Глицос и его единственный санитар. Ты же знаешь, две тысячи пятьсот лет назад Евпатория принадлежала Греции и называлась Керкинитидой, что означало «крабья бухта». До сих пор среди местного населения осталось немало потомков тех, кто жил здесь в прежние времена: скифов и древних греков, османов и крымских татар, евреев и караимов и, конечно, русских.
Константин Глицос был греком по происхождению. Ему шел двадцать второй год. Этим летом он окончил Симферопольский медицинский институт по специальности «хирургия»: когда началась война, студентам досрочно выдали дипломы и отправили становиться на учет в военкоматы по месту жительства. Костя был евпаторийцем, и его определили в городской госпиталь, куда поступали раненые с крымского перешейка.
Константин сердито поправил выбившуюся из-под медицинской шапочки вьющуюся прядь:
«Как же эти „юнкерсы“ гудят! Невозможно работать: собрали над городом всю фашистскую авиацию!»
«Что поделаешь, Костя! Их дело – дырявить друг друга, наше – дыры зашивать. – Дверь одной из палат открылась, и в коридор вышел главврач Никита Степанович Балахчи. – Когда я работал в курортной поликлинике, к нам съезжались на лечение со всего Советского Союза. Да и того раньше, когда никто и подумать не мог, что большевики к власти придут… Представь себе, даже мать короля Афганистана Мухаммеда Захир-шаха лечилась здесь. По совету Николая Второго, между прочим! – Никита Степанович довольно улыбнулся и стал сосредоточенно накручивать на палец снятую с рукава нитку. – Ни европейские методики, ни восточная медицина не дали результатов, а вот лечебные грязи озера Мойнаки помогли! Это еще аж в тринадцатом году было, я тогда только мечтал терапевтом стать, гимназию окончить, в университет поступить. Но, когда сюда перевелся, наслушался уж об этом историй! А вот Мухаммед Захир-шах зато стал королем! Вон права женщин отстаивает: они теперь ходят там в коротких юбках, прически делают, учатся в школах, университетах, даже в театре выступают. Золотой век Афганистана начался при этом короле, скажу я тебе! Молодец: культуру продвигает, искусство, образование… И это ведь только начало! Вот окончится война – обязательно договорюсь, и поедем туда с тобой на международную конференцию! Представляешь, сам король нас встретит и руки пожмет со словами, как он уважает евпаторийских врачей! Ты к концу войны уже станешь военврачом первого ранга, опыта наберешься и…»
«Да ладно вам мечтать, Никита Степанович! – рассмеялся Константин. – Лучше поделитесь секретом, как вы еще шутите, когда по нам бьют и артиллерия, и танки, и самолеты! Как там снаружи?»
«Да что снаружи, Кость… Немцы заняли отбитую десантниками румынскую батарею».
«Как же мы удержим госпиталь? Бойцов двадцать человек, и те раненые…»
«Двадцать один. Добрался до нас новенький. По документам… Как его… Михаил Курносов. Восемнадцать лет. Череп раздроблен. У ворот его подобрал. Как он только дошел… Срочно помощь нужна, а ты на операции. Начал я было его перевязывать – а пальцы так и проваливаются… Он молчит, терпит… Болевой шок. Потом только вздохнул: „Кто меня перевязал?“ – спасибо, мол. А сердце – стук – и молчок! Я уж думал – всё. Но нет, откачал, представь себе. Лежит в приемной. Теперь до ста лет будет жить – это уж я тебе говорю! Если только немцы не…»
«Не пустим», – твердо сказал Константин Глицос.
Никита Степанович рассеянно кивнул и ушел вперед по коридору. Ему нужно было закончить обход больных.
