За помощь десанту фашисты расстреляли почти всех мужчин, оставшихся в Евпатории. Шесть с половиной тысяч человек, треть мирного населения. Ходили по домам, забирали стариков и мальчишек и вели небольшими группами на Красную горку. Женщины по собственной воле уходили с маленькими сыновьями. И меня бы забрали, да мать хорошо спрятала. А деда вот увели…
Подошвы вбирали в себя пыль старого города и ракушечный песок побережья. Ромка и дедушка медленно прошли мимо здания дореволюционной гостиницы «Крым», а потом свернули за угол. Солнце уже начинало садиться за крыши домов, и ледяной ветер пронизывал насквозь. То затихая, то бросаясь в атаку неистовыми порывами, он сквозил по старинной брусчатке мостовых и несся по пустым закоулкам, не находя на своем пути преград. Ромка посмотрел на камни под ногами, отполированные этим тысячелетним ветром и тысячами чьих-то шагов. И подумал, что тоже отдал бы жизнь за каждый из них.
Ромка стоял на перроне и вдыхал, вдыхал, вдыхал любимый вокзальный запах, который пробуждал мечты о путешествиях. Дух угольных печек, дыма из труб плацкартных вагонов, греющихся в тупиках «на лопате» [15], дегтя, смолы и растрескавшихся деревянных шпал.
Дедушка тоже обожал вокзальный запах: он говорил, это пахнет креозот, которым обрабатывают пути. Но было здесь что-то еще. Горчила ржавчина прошлогодних дождей по бокам рельсов, горчил заваренный в плацкартах крепкий чай в советских подстаканниках. Горчили посторонние взгляды, проносящиеся в вагонах. Даже лунно-белые и голубые круги семафоров горчили. Они были похожи на охлаждающие ментоловые леденцы от кашля: глядя на них становилось зябко и неуютно. Наверное, Ромка просто замерз: солнце еще не встало.
В половине пятого дедушка ушел в автобусный парк: сегодня он вез группу по маршруту «Дворцы Ялты». Бабушка собиралась к двоюродной сестре и еще в четверг попросила Розу приглядеть за Ромкой.
Когда Рамина сказала, что они поедут за кермéком, он обрадовался. Эти сухие цветы росли в степи у железной дороги – далеко за городом, у памятника десантникам. Чтобы успеть на первую электричку, Рамина и Роза вставали до рассвета, и Ромка видел из-за занавески, как они возвращаются под вечер с охапками августа – пышными, густыми шапками сине-сиреневых соцветий. Это были цветы вечности: кермек мог стоять годами в пыльных вазах, совсем без воды, но его мелкие гвóздики – точки холодных сверхновых звезд – по-прежнему ярко синели.
Роза верила, что кермек защищает от злых духов и колдовства. Она перетирала сухие соцветия и шила для них крошечные мешочки, которые потом рассовывала по карманам и прикалывала к изнанке Рамининых платьев. Большие связки она подвешивала над дверью, заворачивала в простыни и раскладывала на полках меж вязаных шалей, отобранных на продажу. Моль не гнушалась этого запаха, а вот дýхи, видимо, да.
Еще у Розы был сад. Как только вставало солнце, наступало время раскрыться створкам раковинок-бутонов. По саду разбрызгивались кляксы бледных пионов и рассыпа́лись лепестки небесных гортензий, похожих на полчища голубых бабочек, тысячами слетевшихся на кусты. Роза коварно караулила, когда эти бабочки раскроют свои сапфировые крылья-лепестки. Она поджидала момента, чтобы срезать упругие стебли и, переложив их веточками сухого кермека, продать на рынке.
Электричка примчалась – первая, зябкая, неуютная, какая-то слишком свежевыкрашенная и пустая. Она еще не успела наполниться шуршанием газет, теплыми разговорами и запахами из корзинок улыбчивых бабушек, продающих мороженое и домашние пирожки с картошкой.
Ромка прислонился лбом к окну: оно было холодным и дребезжащим. Дырдырдырканье моторного вагона звенело в ушах, а за стеклом сменяли друг друга заправки и шлагбаумы с очередями ранних машин, черепичные крыши и старые кладбища, лебеди и камыши у лимана на пересыпи… Наконец показалась прямая, серая линейка моря. Горизонт, как рама потемневшей от времени картины, был скреплен скобками пирса, от которого отчаливали грузовые корабли. Далекую точку западного края города обозначал пульсирующий маяк. Его лампа крутилась, как хомяк в колесе, и, пока не взошло солнце, пульсировала, мерцала и сокращалась далекой звездой Вегой или Альтаиром над смутным, проваливающимся в туман берегом.
И вдруг справа, за темнеющими минаретами старинной мечети, полыхнуло острыми языками солнце. Оно взорвало пузырчатую пленку облаков, мгновенно разлетевшуюся на пенные клочки и разбросанную, разнесенную утренним бризом по небу. Всесжигающая полоска заблестела нитью над крышами, прогоняя длинные тени испуганной ночи, трусливо сбегающие ко дну моря. Малодушные, они не хотели сражаться и всё прятались за мокрые, позеленевшие от водорослей камни, за пустующие пляжные раздевалки, брошенные старые топчаны и мерзнущие на ветру вышки спасателей.
