Трясцин посмотрел на пасмурный берег. Солнце давно взошло, но вода так и осталась темной. Было около семи. Вдалеке, на горизонте, пылал огонь, поднимающийся над набережной. Это горела дореволюционная двухэтажная гостиница «Крым» – главный штаб десанта.
Набросав аккуратным почерком на листе бумаги несколько строчек, Виктор Герасимович подписал их:
«Седьмое января тысяча девятьсот сорок второго года, семь часов двадцать две минуты, капитан-лейтенант В. Г. Трясцин, командир тральщика „Взрыватель“».
Затем он аккуратно скрутил бумагу и вложил ее в водонепроницаемый футляр, на котором тускло отсвечивала гравировка: «В. Трясцин».
«Действуйте, краснофлотец Иван Клименко. – Капитан пожал ему руку. – Наденьте спасательный жилет и спуститесь в машинное отделение. Хорошенько обмажьтесь там маслом! И да, берегите футляр: подарок».
Когда Клименко вышел, Трясцин повернулся к командиру разведчиков, Василию Топчиеву. Тот задумчиво смотрел в иллюминатор.
вдруг запел капитан. – Лёва. Что там осталось? Гранаты? Принеси-ка нам одну. Чтобы на двоих хватило».
«На троих. Разве я оставлю вас, Виктор Герасимович?..» – только и сказал боцман.
– Он почти доплыл. Под Севастополем его – потерявшего сознание – обнаружили торпедные катера. Иван Клименко выжил, но приобретенная от переохлаждения в воде инвалидность не позволила ему вернуться на фронт. Заниматься спортом он тоже не смог. Провел отмеренный ему остаток жизни в Евпатории – все такой же скромный, стеснительный, тихий человек. Он почти не говорил о своем подвиге и всегда плакал, когда видел ворота больницы, в которой были убиты его друзья.
– А что стало с остальным экипажем «Взрывателя»? – спросил Ромка.
– «Взрыватель» несколько часов расстреливали танки. В упор. Когда его выбросило штормом на берег, фашистские отряды попытались проникнуть на судно, оставшиеся девятнадцать моряков бросились на них врукопашную. Знаешь песню Высоцкого «Черные бушлаты»? Он посвятил ее нашему, Евпаторийскому, десанту. Фашисты называли советских морпехов «черная смерть» и предпочитали не брать в плен. Бушлаты, тельняшки, бескозырки, да еще, пожалуй, выкрик «Полундра!», с которым шли в бой моряки, наводили на немцев ужас. Но вообще, ты знаешь, «черной смертью» в Средние века называли чуму. Идя тельняшками на пулеметы – считай, открытой грудью, без шлемов, без защиты, голыми руками, – морская пехота сплошь усеивала побережье своими черными бушлатами – мертвыми телами, как во время чумы… Отступали они, только подрываясь на своих же гранатах. Но на «Взрывателе» уже не осталось даже гранат. Тех, кого смогли вывести на берег, расстреляли у корабля.
– Значит, помощь так и не пришла?
– Как же, пришла. Но слишком поздно. Подводная лодка высадила двенадцать человек из разведывательной группы комиссара Ульяна Андреевича Латышева в районе маяка, к западу от города. Шторм был настолько сильным, что несколько человек унесло в море.
На следующий день комиссар Латышев отправил сообщение: «Евпаторийский десант уничтожен». В ответ получил радиограмму: «Сожалеем, но по причине штормового предупреждения и мелководья в фарватере забрать вашу разведгруппу с оккупированного берега нет никакой возможности».
Оставшись в окружении, отрезанные от своих взбунтовавшимся морем разведчики шесть суток обороняли территорию маяка. Только четырнадцатого января в штабе ВМФ получили последнюю радиограмму от Латышева: «Мы подрываемся на собственных гранатах. Прощайте».
Эрих фон Манштейн, в то время генерал-фельдмаршал, главнокомандующий Одиннадцатой армией вермахта, ведущей боевые действия в Крыму и осаждавшей Севастополь, писал в своих мемуарах:
«5 января последовала новая высадка русских войск под прикрытием флота в порту Евпатории. Одновременно в городе вспыхнуло восстание, в котором участвовала часть населения, а также просочившиеся партизаны. Силы, выделенные для обороны города и порта, не смогли помешать высадке и подавить восстание. Румынский артиллерийский полк, предназначенный для береговой обороны, оставил свои позиции. Если бы не удалось немедленно ликвидировать этот новый очаг пожара, если бы русские смогли высадить здесь новые войска, перебросив их из недалеко расположенного Севастополя, то за последствия никто не мог бы поручиться».
Их было семьсот сорок. В живых осталось около тридцати. И знаешь, что обидно? Десант до сих пор числится пропавшим без вести. Никто из семисот сорока даже посмертно не был представлен к награде. Ни одного не удостоили даже медали. Факты замяли, упоминать десант было не принято. Тактические ошибки крупных военачальников прикрыли случайными фразами: мол, «виноват шторм», «батальон был вспомогательным»…
