Седьмого января немцы прорвались в госпиталь. К этому времени в здании осталось только восемнадцать раненых моряков: трое больных скончались.
C автоматами в руках фашисты обшаривали коридоры. Заглядывая в палаты, кабинеты и хозяйственные помещения, они пересчитывали бойцов.
«Семнадцать».
Главврач Балахчи немного понимал немецкий и выцепил в грубых обрывках фраз слова «убили», «тоже», «расстрелять». Он вышел навстречу и яростно отчеканил:
«Раненых я вам не дам! Не дам!»
В его полных презрения глазах отражались больничные лампы. Лицо как-то сразу посерело и осунулось.
«Неймется вам, все надо кого-то убить?! Ну меня убейте, раз не умеете по-другому! Мне-то сорок шесть, но они же мальчишки! Дайте им хоть на ноги встать, пусть поправятся!»
«Разве они не убивать наши раненые? Почему они не пожалеть? Разве они не выбрасывать наши раненые из окна? Ваша Красная армия мстить – и мы теперь мстить!..»
В это время Константин Глицос находился на другом этаже: он делал перевязку Мишке Курносову. Услышав безжалостный к дремлющим больным топот сапог и равнодушное хлопанье дверей, он быстро вывел Курносова из перевязочной и молча втолкнул в соседнюю комнатушку, в которой хранили больничное белье. В углу была навалена куча грязных простыней и окровавленных бинтов – использованные материалы перестирывали и вымачивали в спирте, чтобы можно было применить повторно. Не хватало ни перевязочных средств, ни обычных тряпок.
«Здесь всё обыщут, но возиться в гнойных бинтах они не будут. Закопайся и сиди как мертвый! Смотри только осторожней с головой… Не наклоняйся».
Константин по привычке погрозил пальцем и улыбнулся – на щеках появились еле заметные ямочки.
Казалось, за окном мирное время: сейчас он отчитает своевольного пациента, потом еще пара перевязок – и обед. А еще через четыре часа смена закончится, и он отправится неспешным шагом домой, зайдя по дороге в бакалейную лавку, чтобы купить квасу. За деревьями сквера будет блестеть в море полоска заходящего солнца, да еще, может быть, удастся увидеть за стеклом витрины строгий профиль той красивой девушки, что недавно появилась в аптеке на углу…
Через полчаса, когда солнце передвинулось на западную стену здания и уже почти ушло из перевязочной, немцы вывели к воротам больницы главврача Балахчи, хирурга Глицоса и худенького санитара. Послышалась автоматная очередь. Закопавшись в ворохе окровавленных простыней, Миша Курносов беззвучно рыдал и изо всех сил зажимал уши, пытаясь наконец раздавить ладонями растрескавшийся череп. Но даже сквозь марлевый вакуум бинтов и ситец простыней он слышал, как в палатах расстреливают раненых.
На следующий день его нашли.
Тела главврача, хирурга, санитара и восемнадцати красноармейцев несколько дней пролежали на улице. Как и сотни других тел – фашисты запретили трогать убитых под угрозой расстрела. Только выглянувшее после нескольких дней шторма солнце попыталось отогреть их, оживить.
– Дедушка! А что же «Взрыватель»? – перебил Ромка.
– «Взрыватель»… – пробормотал дед.
– Рассерженное море продолжало бушевать, не признавая человеческие смерти.
Команды возвращаться не было. Когда отказал двигатель и тральщик выбросило на мель, тяжелораненый капитан-лейтенант Виктор Трясцин вызвал молодого боцмана, одессита Льва Этингофа.
«Доложите обстановку».
«Капитан, орудия повреждены, в живых осталось около тридцати человек, большинство из них – раненые, доставленные с берега, – отчеканил боцман. – Многие так и не пришли в сознание».
«Доложите радисту: отправить радиограмму в Севастополь: „Сели на мель, сняться не можем, боеприпасы на исходе. Срочно нужна помощь, пришлите флот, авиацию. Спасайте корабль и людей. Утром будет поздно“».
«Есть, капитан».
Но помощь опять не пришла. С рассветом темную массу корабля заметили с берега. В небо подняли бомбардировщики Хе-111, Ме-109, Ю-87, к песчаной полосе подтянули танки и артиллерию. «Взрывателя» начали расстреливать в упор.
«Приказываю заминировать судно! – скомандовал командир тральщика Виктор Трясцин. – Отстреливаться до последнего!»
«Мин не осталось, Витя. Боеприпасов нет. Только гранаты», – тихо сказал командир отряда разведчиков, капитан Василий Васильевич Топчиев.
В этот момент в дверь постучали, и вошел стеснительный молодой моряк.
«Краснофлотец Клименко. Разрешите доложить?»
Виктор Герасимович молча посмотрел на него и указал на стул.
«Садитесь, садитесь, краснофлотец Клименко».
«Товарищ капитан… – смущенно начал тот, так и оставшись стоять навытяжку. – Докладываю обстановку. Рация неисправна, в рубке застрелился радист. Разрешите добраться вплавь до Севастополя. Сообщить о судьбе судна и экипажа».
«Вы с ума сошли, Клименко! Шторм. За бортом вода – градусов девять, до Севастополя свыше тридцати пяти миль. При такой температуре вы умрете от переохлаждения через полчаса! Весь берег до Инкермана занят немцами. Если вы собираетесь где-то выбраться на сушу…»
«Ваня Клименко – чемпион Черноморского флота по плаванию, марафонец!» – вставил боцман.
«Разрешите попытаться», – твердо сказал Иван и, смутившись, поправил бескозырку.
