– А если я его сейчас отнесу, а завтра найду – он ведь не уйдет далеко? Он же будет где-то рядом? Я тогда возьму его и прямо с улицы – к ветеринару. В переноске. Можно? Там его обработают от паразитов, таблетку дадут, укол сделают…
Проверят на вирусы… Опасные ли они. Или, может, он ранен.
– Завтра – я подумаю. Посмотрим. А сейчас отнеси. Ты ставишь под угрозу здоровье нашего кота!
– Бабушка! Я не знаю, как же правильно поступить?! Он ведь мне доверяет! Он
Бабушка молчала: она читала, сердито шурша фантиками леденцов от кашля и нервно поправляя очки.
Прошло еще полтора часа.
– Ладно, – наконец сказал Коля, и совесть в его грудной клетке сжалась, будто защищаясь от удара. – Только вынеси ты сама, хорошо? Я не могу. Он мне так доверял… А я…
Через полчаса Коля выглянул за калитку – котик, подобрав под себя лапки, свернулся в коробке, что стояла у дома напротив. Соседи собирались выбросить ее на мусорку, и, видимо, все никак… Мальчик бережно перенес коробку к своим воротам – и вдруг обмер. Что, если это тоже считается воровством и коробка соседям нужна, раз ее не выбрасывают? Тогда он отнес коробку на место, постелил у своих ворот почти новый палантин и, безжалостно вытащив спящего котенка из коробки, перенес его на новое место. Котенок молча посмотрел на Колю и не стал сворачиваться клубком. Он одновременно согнул все четыре лапы и как-то странно осел, прикрыв веки – как будто понял, что не нужен.
Ночью Коля не мог уснуть. Ему все казалось, что котенок царапается в ворота.
«Ничего. Потерпи, хороший, добрый Серобел. Утром я тебя заберу. Завтра с утра пойдем в ветеринарку».
Утром, когда Коля вышел к воротам, кота не было. Не было и почти нового палантина. Кто-то, видимо, решил взять его себе. Палантин. Не кота.
Рамина сидела на краю пирса. Она болтала босыми ногами над бутылочным стеклом воды и улыбалась. А что, если море – это всего-навсего огромный стакан зеленой газировки «Тархун», которая пенится, норовя выбежать из краев лопающейся, щекочущей нос пеной?
У пирса стояли яхты. Каждая из них мечтала освободиться от швартовых и выйти в море, расправив складки мешковатой парусины и оставляя за собой тянущийся кильватер – пенную тропинку, тоже тающую в пузырях газированного моря.
Материал, из которого делали паруса, напоминал грубую, морщинистую кожу белых слонов. И сами яхты были совсем как слоны.
«Интересно, можно ли погадать такому слонупаруснику по складкам, как гадают людям по линиям на ладони? – думала Рамина. – Какие его ждут горизонты и страны, шторма и штили?..»
Вот одного из «слонов-альбиносов» отвязали от его «стойла», и он медленно побрел по воде – туда, где смятые, скрученные в тугие свитки пергамента паруса, которые он нес на спине, расправлялись в ветре. Уж кто-кто, а ветер умеет разглаживать заломы, превращая всё на свете в чистый лист. Этот лист мог бы стать белым пятном на карте – чтобы хотелось открыть его и раскрасить… Забрызгать «клясками» красок, как говорила Рамина, когда была маленькой.
Она смотрела на горизонт. Теперь паруса превращались в белых бабочек. Они поднимались над водой завихрениями блестящего на солнце тумана, обрывками облаков, лоскутками кукольных платьев, треугольниками бумажных самолетиков…
– Любишь корабли?
Рамина оглянулась. Моряк лет тридцати пяти сел неподалеку от нее на кнехт – железную тумбу, к которой швартуют корабли, – и закурил.
– Второй день тебя тут вижу.
У него были по-цыгански вьющиеся черные волосы и выгравированный профиль – такой, какие чеканили на старинных монетах. Он казался аргонавтом, заблудившимся в веках и случайно попавшим в порт Керкинитиды.
– Люблю, – просто сказала Рамина. – Больше всего на свете люблю. Буду поступать в следующем году в «Нахимовку». Теперь туда и девочек принимают. С одиннадцати лет, а мне уже двенадцать.
– Женщина в море, среди мужиков, да ты что! – расхохотался моряк. – Даже думать забудь. Твое дело – сидеть у люльки, ребенков нянчить, водить их на пластилинную лепку и таблицу умножения зубрить. В море не крикнешь: «Памагити!», полицию с дядей Степой не вызовешь. Команда – мужики, одичавшие в рейсе. Это разве что у тебя авторитетный муж или папа-капитан, который прикроет крылышком. Да и кто девчонку в рейс-то возьмет, кроме папы или мужа?
– Нет у меня папы-капитана!
Рамина зло подобрала складки длинного белого сарафана и встала. Женькины сандалии неряшливо валялись рядом. Она неуклюже влезла в них, пытаясь второпях перехватить ремешки. Но, как назло, левая застежка не поддавалась. Моряк насмешливо наблюдал за ней с кнехта, докуривая сигарету.
– Ты ходила когда-нибудь под парусом? Хочешь покататься?
– У меня денег нет, – сердито ответила Рамина.
На самом деле у нее были деньги – на запретную шаурму с корейской морковкой – такую вкусную делали только у пирса. Роза не одобрила бы, если бы узнала, поэтому Рамина ходила за шаурмой втихаря.
