Ромка искал причину, чтобы побыстрее убраться, но вместо этого вдруг сказал:
– Я думал, может, кому помощь нужна…
Колямба молчал. Ромка ощущал себя глупо. Навязывается – чего пришел?.. Уставившись под ноги, он заметил, как две слезинки одновременно упали на песчаный грунт и стали крошечными комочками.
– Случилось что, Коль?
И удивился, когда Коля спокойно и искренне ответил ему:
– Мама замуж выходит.
Ромка опешил. Он не знал, что у Коли есть мама, – тот о ней никогда не говорил. Роману нравилось разглядывать пыльные альбомы с фотографиями в их уютной и странной библиотеке на чердаке. Он помнил потускневшие карточки, на которых Колина бабушка стоит рядом с женихом, завернутая в туманно-воздушный тюль, похожая на сахарную вату. Но ни одной фотографии Колиной мамы ему не попадалось. А может быть, он и видел, но не знал, которая из женщин на снимках – она.
– Она в Гатчине живет. Ушла от отца, когда мне было пять лет. Бабушка всю жизнь только и рассказывает, какая она плохая. А отец ничего не говорит – ни плохого, ни хорошего. Просто молчит. Но и бабушку не останавливает.
Раньше мама часто звонила, а теперь перестала: бабушка тут же набрасывается с обвинениями. И мне запрещает. Ну как… Не запрещает, но стоит ей только узнать, как начинается: «Опять мамашке своей звонил? Она тебя бросила! Ты ей ничем не обязан! Пусть бы сама приехала хоть раз, деньгами помогла! Мать-кукушка!..»
– А ты сам к ней не можешь поехать?
– Я езжу на Рождество. Она знаешь какая… Специально накупит к моему приезду петард, ракет, фейерверков… И в первый же вечер мы запускаем их во дворе. Если честно, я не люблю ни петарды, ни салюты – мне не нравятся резкие звуки, выстрелы, хлопки. Но она думает, что я люблю. Я молчу – просто хочется быть с ней, стоять рядом, держать за руку, смотреть, как она смеется, глядя в небо, и как ее лицо то розовеет, то зеленеет от вспышек ракет. На прошлое Рождество она купила пневматический пистолет, настоящий. Для меня. Чтобы пойти вместе в рощу пострелять по банкам: мама в молодости стрельбой занималась. В школе олимпийского резерва! Но каждый раз, когда я приезжал к ней… А, я ж не сказал – она с другой моей бабушкой живет. Каждый раз, когда я приезжаю, начинается то же самое, что и дома. Все три дня, что я там, бабушка только и гонит на моего отца. Эта бабушка гонит на мать, та – на отца. А заодно и на меня, что я, видите ли, как-то недостаточно мать люблю.
А сейчас… Ты не знаешь, наверное: я был в лагере. И вдруг звонит бабушка – ну вторая, которая мамина. Говорит, мать положили в больницу. И что, мол, «ей будет приятно, если ты приедешь». А как я приеду? Отец не разрешит! Он бы ни за что не отпустил, еще б и обиделся. Я и напросился после смены к нему. Наврал с три короба. Я привык врать. Мол, так хочу увидеть его выставку и ля-ля… У него выставка как раз в Гатчине была! От Союза художников, весь месяц! Он потому меня в лагерь и отправил.
Ну, я на следующий же день созвонился с гатчинской бабушкой – и к маме в больницу, втихаря. Даже сам бутерброды приготовил: поджариваешь бородинский хлеб, натираешь чесноком, мажешь маслом, а сверху – тертый сыр. Мама такие любит. Когда я был маленький, она готовила. Я точно такие же сделал. Думал, оценит…
Поехали в больницу… А это не больница, а роддом. И она там. Только без живота. Но к Новому году, сказала, будет у меня брат. И замуж вот выходит в сентябре.
– Слушай… Так, может, это здóрово? У тебя будет свой собственный, настоящий брат!
– Ты не понимаешь! – оборвал Коля. – Она же и любить его будет больше, чем меня. Он ведь всегда под боком – станет переживать о его болезнях, учебе, о том, что ему приготовить на ужин, что подарить на день рождения. А на Рождество теперь я вообще буду лишним. Каюк нашим фейерверкам и стрельбе по банкам… Она скорей со своим карапузом пойдет прыгать на батуте, чем со мной стрелять в роще.
Ромке вдруг захотелось спросить напрямую.
– Коль… Это ты воровал в лагере? – выпалил он неожиданно для самого себя.
– Я, – просто сказал Коля.
– Зачем тебе это? А если бы поняли, что…
– Не знаю, Ром. Я не думал о том, что будет после. В этот момент я чувствую, что я есть. Так я важен хоть кому-то.
– Коль, рано или поздно ты попадешься, выдашь себя, а может, сдаст кто. Позвонят отцу. Начнут унижать перед классом, чтоб другим не повадно было. Каждый будет тыкать пальцем…
– Да пожалуйста! Пусть хоть на учет ставят – тогда, может, и мать позвонит, поплачет. «Коленька, нельзя же так!»
– А она не…
– Нет, Ром. Мать всегда встанет на мою сторону, я знаю. Вот она уж точно поймет.
– Ну… Тебе видней. Мне бы бабушка голову оторвала.
