Вот она, Рамина! Вышла в море, летит на настоящей шхуне к горизонту! Над головой то складывает, то раскрывает пенные крылья парус, похожий на бабочку-капустницу. И кажется, что грецко-ореховые глаза Рамины тоже впитывают небо, море. Через час, день, год или двадцать лет она обязательно пересечет экватор, и ее глаза тоже станут ярко-синими, как у настоящих моряков. Перламутрово-морскими, как чешуя русалки, как пыльца крыльев тропической бабочки мóрфо дидиус.
Бушприт пронзал время – минуты, века, эпохи, – нанизывал мечты на канаты корабельной оснастки.
Рамина смеялась. Никогда еще она не была так счастлива.
Яхта резко накренилась. Разворот. Парус вдруг хлопнул, перекинувшись на другую сторону, – сменил галс[22]. Обратно, к порту.
«Ужé?..»
Так не хотелось, чтобы заканчивался этот час! Час, когда море заглушало визги и реплики развязных пассажиров.
«„Развязные“ – слово-то какое! – подумала Рамина. – Моряки всегда ходят подпоясанные. Может, чтобы не быть развязными?..»
– Спасибо, Александр! Как же мне отблагодарить вас? – вернулась к пассажирам и капитану Рамина. В уголках глаз щурились складки солнца, а масли́чные зрачки переливались блестками смеха.
– Я же сказал – просто так. За твою любовь к морю, – улыбнулся Александр.
– А все-таки! Хочется хоть как-то ответить на вашу доброту! Давайте, я вам шарф свяжу? Я умею.
– Да нет, спасибо! – Александр усмехнулся. – Я мальчишкой так же любил море. Так же смотрел на корабли. Так же мечтал покататься. Вот бы ко мне кто подошел и прокатил! Тогда, в детстве. Исполнить чью-то мечту – это ведь счастье. Самое большое счастье. Ты мне его подарила. Для меня радость – дарить людям море. А хотя… Пожалуй, купи-ка мне мороженое! Ой, я забыл, у тебя же денег нет. Забудь, тогда не надо.
– Есть! Есть. На мороженое хватит! А какое вы любите? – подмигнула Рамина.
Александр улыбнулся:
– Самое простое. Стаканчик.
Когда шхуна подошла к причалу, Рамина увидела, что у края пирса – на ее законном месте – сидит Ромка.
– Рома! – окликнула она, горделиво помахав рукой с палубы.
Видели бы вы его порыжевшее от солнца и удивления лицо! Ромка остолбенел и стал похож на одну из ржавых свай, которые заколачивали в подводный песок, чтобы установить пирс. Он смотрел не на Рамину, а сквозь нее – за нее, на яхту, на Александра.
– Дядя Саша?! – выдавил он.
Это вышло случайно. Ромке захотелось свернуть с тротуара и пролезть через ограду, которая никак не кончалась. Старый парк аттракционов уже чувствовал приближение осени. Роман тоже заподозрил это – по цвету солнца. Выбеленный, выцветший за лето оттенок обволакивал туманным налетом лучи. Остывшие, они распыляли рассеянный тусклый свет по козырькам трамвайных остановок.
Ромка решил, как говорит дедушка, «скоратить» путь. Вместе они часто срезали здесь дорогу, с грехом пополам протискиваясь через прутья решетки.
Полузаброшенный детский городок обезлюдел с открытием нового луна-парка. Даже в разгар сезона было мало желающих покружиться на советской «Орбите» и повизжать на «Веселых горках», которые казались слишком наивными по сравнению с мертвой петлей новых аттракционов.
У покорно застывших на месте качелей-лодочек ветер собирал сухие листья платáнов, а у выгоревшего «Чертова колеса», ссутулившись, пригорюнилась кассирша, разгадывающая сканворд. Только «Пароходик» с нарисованными по бокам строгими глазами невозмутимо катал по кругу двух задумчивых близнецов. Ромка остановился посмотреть – близнецы были настолько серьезными, что за десять кругов ни разу не улыбнулись.
Он вспомнил ясельного себя, визжащего от восторга на пружинящей корме этого пароходика. Стало чуточку грустно: вот он машет рукой проплывающему лицу мамы. Вот она остается позади, за ярко выкрашенным ограждением этого круга, внутри которого, мерно жужжа, покачивается «Пароход». Теперь она тоже за пределами круга, только как увидеть ее лицо, чтобы помахать рукой? Разве что во сне оно проплывет мимо.
Проходя около детской площадки, Ромка невольно загляделся на рыцарский замок с винтовыми лестницами и укромными уголками, с мозаичными зубцами стен и с поржавевшим флюгерным петушком, скрипуче раскручивающимся на одной лапе.
Здесь плакал какой-то малыш: Ромка услышал повторяющиеся всхлипы. Взрослых поблизости не было, и ему стало жаль неизвестного карапуза. Вдруг тот потерялся, не может найти маму и дорогу домой…
В глубине души Роман завидовал тем, у кого есть младшие братья. Здóрово быть для кого-то защитой, поддержкой… Так, чтобы этот кто-то мог сказать в школе: «Еще раз подойдешь, мой брат тебе ка-ак даст!» Хотелось чувствовать, что ты – нужен.
Проще было бы пройти мимо и не влезать в чужую жизнь, но Ромка не мог. Он заглянул за башню и увидел сидящего на бордюре парня. Тот вовсе не был карапузом – на вид казался всего на пару лет младше Ромки. Что-то знакомое проскользнуло в этих светло-русых волосах, в веснушчатых плечах…
Это был Колямба. Рома замер и хотел неслышно нырнуть обратно за башню, но Коля будто почувствовал. Он поднял лицо и даже не удивился.
– Рома.
