– А что делать-то еще? Всем плевать. И мне плевать. Кому я нужен? Бабушке, которая только молится и в церковь ходит? Да она только рада будет, начнет на мозг капать своими разговорами о грехах. Отцу, который вечно занят? Да я с ним живу, как с мертвецом, – запирается в мастерской, полóтна свои пишет, над скульптурами корпит, а для меня его всегда нет. Всегда: «Я занят», «Не мешай», «Не сейчас»! Никогда. Друзья? Нет у меня ни одного друга!
– А Женька?
– Женька?! Который предложил воровать? Еще и у бабушки?..
– А… я?
– Ты… Как будто я не вижу! Ты меня считаешь нытиком и слабаком. И… Какое вы там с Раминой словечко изобрели?.. «Материальным», во! Правда же, считаешь? Ладно. Ни к чему этот разговор. Хотя все-таки спасибо тебе. И хватит ныть. О, на меня капнуло! Щас ка-ак ливанет – смотри, какая туча. Бежим на «Чертово колесо»!
– Подожди, Коль, я с собой денег не взял…
– У меня там кассирша знакомая. Бабушкина подруга. Тоже по церквям ходит. Пойдем, она нас без билетов пустит.
Ромка промолчал, и Коля поднялся.
Летние ливни тем хороши, что они слишком сильные и слишком быстрые. Солнце – и вдруг стена дождя. И снова солнце. Возвращаясь, Ромка обернулся и посмотрел на «Чертово колесо». Отражаясь на фоне уходящей тучи в стекле мокрого тротуара, оно стало похожим на радугу в радуге. И на водяную мельницу. Радужная водяная мельница на реке, по которой они плыли двумя бумажными кораблями. Или палочками. Коля точно был палочкой. Сухой веткой, отломанной от дерева.
– Постой, Роман!
Дедушка остановился у старого фонарного столба на деревянной опоре, к которому – в качестве противовеса – был прикреплен поржавевший рельс.
– Люблю я смотреть на эти рельсы, с детства. Сейчас редко такие столбы встретишь, но если уж попадутся где в закоулках, так мимо пройти не могу. Гляди: на рельсах отчеканен год и завод, на котором их отлили. Представь, вот этому уже сколько лет. Где он бывал, что видел… Сколько поездов по нему промчалось, прежде чем он стал подпирать фонарный столб.
Я молчал.
– Все здесь старинное. Взять хоть эту брусчатку. Сейчас почти везде положили асфальт. Но иногда встречаются «дыры», в которых видны огромные булыжники мостовой. Видишь как, асфальт и года не выдерживает, после первого дождя плывет, а брусчатка – с девятнадцатого века как новенькая! Очень ценится, между прочим. Некоторые дельцы до сих пор выковыривают себе булыжники, на даче кладут. А тут асфальтом сверху замазал – и вроде как молодец, соседи еще и спасибо скажут. Эта улица одна из немногих – с настоящей брусчаткой.
Камни под ногами лоснились, блестели, будто смазанные сливочным маслом, – отполированные, почти зеркальные. Может быть, поэтому здесь столько дней в году светит солнце? Может, это брусчатка отрикошечивает его лучи, которые вновь возвращаются на небо, чтобы снова отразиться от туч?
Мы думаем, это солнце, а это всего лишь круглый солнечный заяц, запущенный брусчаткой!
Занесенные пылью окна первых этажей… Первых этажей, наполовину ушедших в землю. Если бы я подошел к такому окну, мое колено уперлось бы прямо в форточку. Пожалуй, не очень-то живется хозяевам этого дома, глядя, как за окном шастают пыльные ботинки и грязные пятки в шлепанцах.
Наверное, эти мысли отразились на моем лице, потому что дедушка ответил:
– А что ты хочешь? Эти дома здесь чуть ли не с пятнадцатого века. Еще со времен Османской империи. Год за годом на планету падает пыль. А пыль откуда? Из космоса. Да из моря. Песок. Вот и заносит дома. За век под землю уходит по несколько сантиметров.
– Прям как на кладбище, – пробормотал я, глядя под ноги и пытаясь на ходу попасть развязавшимся шнурком в огромные щели между булыжниками брусчатки.
– Почему на кладбище? – удивился дед.
Он не был занудой и не сказал мне: «Роман, завяжи шнурки: наступишь – нос расшибешь». Вместо этого он сам развязал собственный шнурок (один) и тоже попробовал попасть на ходу в щель. В отличие от меня, у него получилось со второго раза.
– Ну на старом кладбище. У железной дороги. Там есть надгробия и памятники совсем старинные. Они почти под землю ушли.
– А, да.
– К ним и не приходит никто. Ну, как обычно: красить, подметать, цветы летом сажать…
Дед нахмурился, помолчал, а потом продолжил как ни в чем не бывало:
– Евпатория тогда называлась Гезлёв. Что означает «дом-наблюдатель». Здесь была сторожевая крепость – пограничный пункт – и крупный невольничий рынок, откуда поставляли рабов в Османскую империю и во дворец крымского хана. Екатерина Вторая дала Гезлёву новое имя – Евпатория, «Благодатная». В честь правителя Понтийского царства Митридата Евпатора – он в середине второго века до нашей эры помог жителям города, греческим колонистам, одолеть скифов. При Митридате Евпаторе здесь еще Греция была, и назывался город Керкинитида – «Крабья бухта». Помнишь краба в моей волшебной банке?
