– Я в детстве так однажды заблудился. Переулки старинные, каменные стены до небес – и ни одного окна. Так строили татарские дома: окна выходили во внутренний двор. А снаружи, с улицы – глухая стена. Так и ворам сложнее влезть, и жизнь не на виду… Закрытая жизнь. Бреду и бреду… Солнце село, а я никак не выйду к знакомым районам – переулки похожи один на другой. Брусчатка и стены эти бесконечные. Виноградные крыши дворов и черепица, обожженная, со следами солнечных укусов. Вышел знаешь где? Аж за городом, у моря. На нефтебазе.
А в том доме старый караим жил. Сидел вот здесь, на углу, прямо у кенас[23]. В шапке своей. Древний такой. Раньше молчал всегда, потом одно время чебуреки продавал, а как совсем состарился, начал бормотать что-то под нос. Я специально поближе подошел, прислушался. А он бубнит: «Николай Второй, батюшка!» Я не растерялся, нахально так и заявил ему: «Какой Николай Второй, дедушка? Вы, наверное, на солнце перегрелись». Хамоватым был в детстве, грубиян. А караим серьезно так, в полном уме, мне и отвечает: «Не веришь, малец? Идем покажу!» Я бесшабашный был, ну и пошел с ним.
Завел он меня в дом, а там – витражи всюду, ковры домотканые и полки с горшками. Достал он из серванта альбом старый, довоенный, с фотографиями. А в нем на первой странице – сам Николай Второй со свитой. Во дворике караимских кенас гуляет. Тут же еще два снимка – и снова Николай Второй. Только на этот раз сидит он на тротуаре у кованого забора, а рядом – цесаревич Алексей, босой, с закатанными штанами, ноги в песке… Мне, конечно, их лица ни о чем не сказали, но я потом пошел в библиотеку, проверил. Правда, они.
А вскоре и с внучкой его познакомился. Первая моя любовь. Тоже караимка. Косы черные, толстые, до колена. Все хотела водителем трамвая стать. А я – путешественником. Она все говорила про своего деда, он у местных караимов был кем-то вроде старейшины. Вообще рассказывала про свой народ, исчезающий. Что почти не осталось их на земле. Свой язык у них, своя религия. И переводится слово «караимы» как «читающие». Она и правда читала много. Мы и подружились так – книги оба любили. Я ей давал прабабушкины книги, она мне – дедовы. Прям как Рамина твоя, похожи чем-то.
– А потом?
– А что потом? Потом она стала водителем трамвая. А я путешественником
– А почему же ты бабушку выбрал, а не ее?
– Да не выбирал я. Получилось так. Я все молчал, молчал, стеснительным был. А она ждала, чтобы я признался ей, замуж позвал. Так и не позвал. Другой позвал. Вышла.
– А ты?
– А я прожил всю жизнь с чужим человеком, Роман.
Я замолчал: стало обидно за бабушку. С набережной, с минаретов старинной мечети доносилось пение муэдзина, призывающего к намазу – молитве. Это называлось азан. Я любил слушать эти азаны, хоть и не был мусульманином, – они успокаивали. Голос гулко отражался от стен переулков, дрожал, плакал, возносился к месяцу, который даже днем был виден в пустом небе. В голубой атмосфере планеты, как в море, купался этот месяц…
Я засмотрелся в пространство над крышами и чуть не нырнул носом, брякнувшись коленом на булыжники.
– Тц! – цокнул дед. – Так и знал, что ты навернешься!
– Да ладно! – отряхнулся я.
– Вот здесь как раз моего деда и убили. Вели шесть с половиной тысяч мирных жителей на расстрел. Всех мужчин, что в городе остались. А кто остался-то во время войны? Старики да мальчишки. Меня мать укрыла. Отец воевал. А деда вот нашли. Вели их группами по двадцать человек. Дед хотел бежать – сиганул к этим воротам. Думал, перепрыгнет, а дальше – переулками, дворами – к каменоломне. Не успел. Расстреляли. Мать потом нашла. Искала по всему городу… Не было потому что на Красной горке его тела.
Я посмотрел на старые ворота. На бордюр, на брусчатку. На резкий поворот раковины-рапаны. И зажмурился.
Полкаша торопливо семенила приземистыми ножками, а я шел следом за ней. Она была похожа на длинный воздушный шарик-сосиску. Из таких шаров клоуны в цирке скручивают пузырчатых такс и резиновых пуделей. Полкаша была такая же, только черная. И не пудель.
Я гулял с дяди-Сашиной московской сторожевой Дусей, а Полкаша, как всегда, прицепилась следом. Вообще-то Дуся не могла считать себя московской, но именоваться сторожевой имела полное право. Сторожевой она «работала» в ночную смену на дядином заводе – том самом, где станком ему отрезало два пальца, когда он устроился на летнюю подработку в отпуске. Именно там он познакомился с Дусей, весьма недешево выкупив собаку у хозяинаалкаша, который бил ее палкой.
Дуся прибыла следом за дядей Сашей машиной грузоперевозок. Одна. Оказывается, бывает и такое, что собак отправляют одних. Хозяин решил сделать дяде Саше подарок и отправил ее вместе с «бонусом» – мелким черным дворнягой по имени Полкан. По прибытии Полкан оказался Полкашей.
