Это случилось минут через десять после выхода “во внешний мир” – за пределы “комплекса Кубика”, как упоминал его Александр в своих заметках. Окружающий мир стал ярче, ощутимее, весомее. Всё заиграло красками – словно только что всё вокруг был блеклым, чёрно-белым, вытертым – и стало цветным, ярким, пронзительным. То же случилось и с запахами, и с другими чувствами – Александр обнаружил, что встал со скамейки, держа остаток мороженого в руке, и глубоко дышит, запрокинув голову. Когда немного пришёл в себя – понял, что и Вероника сделала то же и выглядит, наверное, так же.
— Мир стал ярче? – спросил Александр, едва отчасти вернул способность связно думать и дышать нормально. Вероника кивнула.
— Во их плющит... – не без зависти заметила Римма. Они с Никой как сидели, так и продолжали сидеть, с удивлением глядя на остальных двух. – Я-то думала, мама просто прикалывается, с ней каждый раз такое. Так что, всё реально становится ярче?!
— Ну да, – согласилась Вероника и вновь присела. Присел и Александр. – Вот и говори ей чистую правду.
— Ладно, не ворчи! – Римма потёрлась щекой о её плечо. – Странно. У нас с Никой такого не было. Интересно, почему?
— Что-то есть... – Ника отозвалась не сразу. – Проверь, Римма – компенсация внешних сенсоров. Ну, органов чувств. Просто у меня нет реакции на это.
— И верно... – почесала затылок Римма. – Ну да, я же тебе свои настройки тогда скопировала. Блин. Минутку, сейчас исправлюсь...
Она судорожно вдохнула, крепко схватив Веронику за руку и точно так же поднялась на ноги (Вероника поднялась следом, придерживая дочь под локоть). Долго не могла отдышаться.
— То есть вот что вы чувствовали... – сумела выговорить Римма, стерев с глаз выступившие слёзы. – Блин, как прикольно... но страшновато. Ника, стой!
Поздно. Нику “пробрало” ровно так же. Судорожно вдохнула, поднялась и замерла, запрокинув голову и улыбаясь.
— Как приятно... – прошептала она и помотала головой. – Ладно, Римма, всё равно никто не видит! – И уселась вновь с довольным видом.
Римма только головой покачала. Она одна сейчас в том самом “осеннем платье”, остальные оделись безлико – джинсы, светлые однотонные майки и кепки.
— Пора теней запускать, – пояснила она. – Ника? Через сорок минут назначенный срок, давай пока разведаем. А сами подойдём во-о-он оттуда, – указала она дальний вход на территорию заброшенной промзоны: пролом в заборе из бетонных плит. И небольшой стихийный фермерский рынок поблизости от входа. – Чтобы не светиться. Ну, готова? Погнали?
* * *
На них всех накатывало ещё несколько раз то же ощущение, “мир ярче” – и на третий раз Римма вновь включила компенсацию со словами “мне это только мешает”. Ника не отключила – и ей, похоже, каждый следующий раз нравился всё больше.
Минут через двадцать “приступы яркости” прекратились, и компания вошла на территорию промзоны. Мусорить тут не мусорят, наоборот: все активисты, что используют здешние руины, следят за порядком, даже когда тут ничего не происходит. Удивительно: такая большая территория – и заброшенная. Впрочем, мало ли какие причуды у владельцев.
— Вон тот корпус, – указала Римма. – Я с собой малость подношений взяла – ну, пластиковых бутылок. Чтобы внимания зря не привлекать. Так, стоп... Ника, ты видишь? Видишь старую дверь там, у дальнего выхода?
— Вижу, – голос удивлённой Ники. – Она уже не старая, ты об этом?
Римма покивала.
— Ничего больше нет, – заявила она. – Только это. Ну что, сдаём бутылки и идём на выход мимо той двери?
Там действительно есть выход – пролом в стене – и можно пройти. Но почти никто не ходит: пролом выводит всё к тому же бетонному забору, и там уже ничего интересного: ровная земля, густо поросшая травой; ничего интересного.
— Наши с ней тени ждут снаружи, – добавила Римма. – Ну, гуляют там, снимки делают, всё такое. Чисто. Подходим?
Подошли – особо никого этим не удивляя: собственно сбор вторичного сырья занимает первую часть здания, у главного входа. Что именно происходит у следующего – никого не интересует, пока посетители не шумят и не пакостят.
— Дверь в никуда, – отметила Римма, указав на пролом в примыкающей стене: если войти в дверь, то потом можно выйти в тот пролом, и наоборот. – Минутку. Как интересно. Посмотрите.
Все, кроме Вероники, вошли в тот самые пролом, и поняли, что изнутри дверь по-прежнему старая и уже ветхая. А с той стороны как новая! Замков в ней давно нет, открывай – не хочу.
— Мама? – позвала Римма и быстрым шагом направилась назад. Вероника так и стояла с той стороны двери, что выглядела как новая. – Мама, что не так?
— Как будто слышу что-то, – указала Вероника. – Из-за двери.
— Ничего не слышу, – тут же заявила Римма, и Ника подтвердила – ничего. – Ну то есть ничего нового. И что там?
Вероника прикрыла глаза и приоткрыла дверь. Ничего нового или неожиданного – та же комната, та же дыра в стене справа. Но теперь...
— Теперь слышу! – удивилась Римма. – Словно кто-то на флейте играет. Странно. Откуда это вдруг? Посмотрим?
Они вошли – теперь отчётливо доносилась едва слышная, но несомненная музыка на духовом инструменте.
