И вновь что-то сугубо рациональное принялось рассуждать, что она машина, что её внутренний реактор может отапливать весь город без особых сложностей... ну не может она мёрзнуть! Александр не без труда прогнал эти мысли прочь, и вздрогнул – вначале очертания Ники стали терять резкость и подёргиваться, а затем стало, если можно так сказать, наоборот – весь остальной мир стал утрачивать резкость, и только они с Никой стали чёткими и резкими. Он обнял её, с трудом сохраняя ясность рассудка, поднял (это оказалось легко) и отнёс смеющуюся Нику на диван, на простыню. Она уселась, держа его за руку – а он сидел и не мог отвести от неё взгляда.
“Сейчас ты мой”, словно бы сказала она, хотя не говорила, и губы её не шевелились – та же безмолвная речь, которую вела Вероника там, в кресле, на его коленях. “Она знает”. Ника погладила его по голове. “Я должна попросить?” А вот теперь она рассмеялась вслух – тем самым серебряным смехом, но теперь уже по-настоящему, не через динамики очков виртуальной реальности.
До Александра смутно доходило, что означает пропажа резкости – это знание пришло откуда-то из памяти Вероники. Так ощущается состояние, когда он неизвестным образом успевает потратить времени больше, чем проходит в окружающем мире. Но что означает пропажа резкости...
— Мы с тобой в одной фазе, – тихо произнесла Ника, улыбаясь ему. – У нас сейчас больше времени, чем у остального мира. Ты точно хочешь думать именно об этом, когда я в твоей постели?
Он рассмеялся, и услышал её чудесный смех в ответ – и перестали значить что-либо заботы и опасности по ту сторону стен, волнения и страхи – осталась только безмерная нежность и счастье, растущие откуда-то изнутри, и переполнявшие их обоих, переливавшиеся из тела в тело...
* * *
Александр сидел в кабинете – после их с Никой “марафона” (по внутреннему времени – часов пять, по внешнему – минут восемнадцать) уже не спалось. Вопреки всему, реакция тела парадоксальная: настолько мощной бодрости давно не было.
Александр завёл файл-дневник, и принялся записывать туда всё с момента, когда Ника, ещё “экранная”, обиженно заявила, что она не дура. С того момента всё поменялось настолько сильно и необратимо, что удивительно, как до сих пор крыша не уехала далеко и окончательно.
...Он действительно помнит многое, что случилось с Вероникой. Как если бы она рассказывала – но она не рассказывала. Когда наводил справки, удивился: в свои двадцать семь лет (проверить: сейчас со временем одна сплошная беда) Вероника продвинулась по своей юридической карьерной лестнице так, что её наперебой приглашали в зарубежные филиалы той самой адвокатской конторы, “Герасимов и Авербах”. Разрешила множество сложнейших юридических дел, получила прозвище “Молния” – появляется внезапно, и одним ослепительным движением решает всё, что можно решить. Ещё шесть лет назад – стажёрка: усердная, но звёзд с небес не хватающая, и вдруг вот это всё.
И никого не удивляет? За шесть лет Вероника-Молния разбирается более чем с тысячью дел, и только в одиннадцати её заменяли – явно не справлялась. И ни одного такого неудачного дела за последние три года. При этом не сорит деньгами, хотя нет сомнений: она в состоянии оплатить несколько таких “ангаров” – высокотехнологичных лабораторий. Живёт относительно скромно. Автомобиль у неё дорогой, статусный – но водит преимущественно её дочь. И тут всё абсолютно законно: у Риммы Метельской, психолога-консультанта, приёмной дочери Вероники Метельской, вполне нормальная биография, не подкопаться. Родом из детского дома, и вполне можно съездить туда и всё разузнать...
Чёрт, но как они в состоянии скрывать всё это?! Помимо памяти о личной жизни и детстве, в голове у Александра появились и застряли технические подробности того, как устроен адаптивный коллоид – и тот, из которого состоят тела Риммы и Ники, и “официальный” – его уже используют в медицине, при протезировании, да много где. И как-то всезнающая пресса не связала имя Вероники и предыдущих её мужчин – тех, кто умерли, так и не дожив до настоящего свидания. Мороз по коже... почему это всё происходит?
Ника, как только они вернулись из душа и она проследила, что Александр выпил достаточно жидкости, посидела в кресле, с вязанием, а потом встрепенулась и убежала – мол, Римма вернулась, нужно пообщаться. Очевидно, что общаться они собираются вдвоём. Александр улыбнулся в тот момент – и принялся за дневник. Было немного не по себе начинать его, когда Ника сидела поблизости – с ногами в кресле, с вязанием в руках. Улыбалась и прикрывала глаза, когда Александр смотрел на неё.
* * *
...Ника плавилась и подавалась в его руках, и не было сил отпустить её; Вероника была хищницей, кошкой – впивалась и требовала, когда хотела, и невозможно было ей отказать; но тут же могла стать послушной и на всё готовой – и всё равно ощущались припрятанные до лучшего момента коготки, и острые клыки там, за улыбкой, и дремлющий до поры огонь в глазах. И он – её первый мужчина, в смысле постели? Сложно представить такое.
