– От двери, которую когда-то закрыли кровью. И ты либо откроешь её... либо сгоришь у ее порога.
Он внимательно посмотрел на меня.
– Тебя ждет долгий путь. Он будет опасным, но я верю в тебя, ты справишься. Справишься и возродишь наш... Твой Род из пепла. А теперь тебе пора. Ты и так провел тут куда больше времени, чем требовалось.
С этими словами он взмахнул рукой и меня снова поглотила тьма.
Вокруг меня всё еле заметно шаталось. Где-то рядом равномерно стучало — тук-тук, тук-тук — и этот звук почему-то казался ужасно важным. Тело пронзила боль — тупая, вязкая, будто меня прокрутили сквозь мясорубку, а потом обратно. Я застонал.
– Живой! – облегчённо выдохнул кто-то рядом. – А я уж думал, опять на полдня в кому ушёл.
Я попытался открыть глаза. Свет резанул по зрачкам. Пришлось прикрыть их рукой. Рука дрожала.
– Где... мы? – прохрипел я.
– Поезд. Едем в Москву. Ты двое суток валялся как мешок с картошкой, — весело сообщил Игнат. – Ну, в смысле, ты и был мешком, но теперь, похоже, опять стал человеком.
Я повернул голову. Игнат сидел напротив, босиком, в растянутой футболке и с кружкой в руках. Вид у него был вполне довольный. Что-то в его облике вызывало ощущение странного спокойствия — как будто всё нормально, просто дорога, просто поезд, просто мир не сошёл с ума.
– Практика... – выдавил я. – Что случилось?
Улыбка на лице Игната съехала набок.
– А, ну... короче. После того, как ты раздолбал Ядро, Разлом начал разваливаться. Прямо на глазах. Выход открылся сам, слава всем стихиям. Мы тебя и Павлинову вытащили, остальных — кто остался — тоже. Ну, почти всех.
Он замолчал, сделав глоток.
– Рысина нашли почти сразу. Там особо искать нечего было... А Лазурина – уже ближе к вечеру. Или к утру. Там с временем вообще веселуха.
Я нахмурился.
– Сколько я был в отключке?
– А вот тут самое интересное. Пока мы были внутри, время пошло вразнос. По нашим подсчётам, вместо обычного один к полутора, стало почти один к девяти. Почти неделя пролетела у нас за один день снаружи. Круто, да? Короче, в отрубе ты пробыл часов 10, не больше. Разок включался, но тут же обратно уснул.
– Почти неделя...
Я закрыл глаза. Всё казалось слишком безумным. Будто разум ещё не вернулся.
– Считай, отпуск в аду, — бодро сказал Игнат. – Кстати, если тебе интересно, Пожарская пришла в себя первой. Уже весь отряд на уши поставила. Кленова психует, Истребители молчат. А у тебя, между прочим, температура была под сорок и какие-то вспышки на амулете. Мы думали, ты грохнешься окончательно, но вот — жив.
Он сделал ещё глоток.
– Тебя, кстати, снимали. Ну, не папарацци, а наши. Типа контрольное наблюдение. Потом, говорят, Пожарская эту запись отцу своему отослала. Сам лично просил.
Я уставился на него.
– Чего?
– А хрен его знает. Мне-то что, я как был бастардом, так и останусь. А вот ты... ты теперь, брат, в самом центре бури. Добро пожаловать.
Он поднял кружку, как будто провозглашал тост.
– В общем, за тобой теперь начнется охота. После того, что ты в разломе устроил. Не знаю, хорошо это или плохо, скорее второе. Но ты и раньше приметным был, а после того как ты сначала в одного Хозяйку сдерживал, а потом и вовсе ее завалил ты теперь желанная добыча.
Он отхлебнул из кружки и с веселой улыбкой заявил.
– Короче говоря, страдай!
Игнат громко рассмеялся наблюдая за эмоциями на моем лице. А потом снова стал серьезным.
– Есть и хорошие новости. Соня – выжила. Как? Никто так и не понял, ровно как и то, сможет она снова использовать магию или нет. Но зато жива. Правда в сознание так, говорят, еще и не пришла.
Мы ещё немного поговорили. Игнат пересказал всё, что я пропустил — с шутками, кривыми гримасами и парой явно приукрашенных деталей. Потом заглянул Костя — тоже босой, с всклокоченными волосами и синим синяком под глазом. Увидев меня в сознании, он только выдохнул:
— Ну, слава Перуну. А то уж думал, хоронить тебя пойдём.
Потом был чай, какие-то сухпайки, урывками — сон. Когда поезд наконец прибыл, нас встретили на перроне и тут же отправили в академию, под сопровождение охраны и с полной маскировкой. «Секретная операция», как выразился Игнат, ухмыляясь. Только без медалей.
Когда добрались до Академии, то меня сразу определили в медпункт. Там всё было знакомо — белые стены, запах спирта и раздражающе бодрый голос Антона Борисовича.
— Очнулся, Крапивин? Отлично. Значит, не зря тебя откачивали. Не дёргайся. Не умничай. И не трогай ничего.
Он сунул мне градусник, поставил капельницу, а потом долго что-то вводил в планшет. Периодически кряхтел и бормотал себе под нос:
— Ну, если это шестой ранг, то я Баба-Яга в отпуске...
Игнат и Костя заходили — нечасто, но стабильно. Остальные... не появлялись. Про Соню я узнавал по слухам. Без сознания. Состояние — стабильное. Прогнозы — туманные. Магический фон — нестабильный. Но жива. Это главное.
А у меня, похоже, начиналась новая жизнь. Хотя я до сих пор не знал, что именно это значит.
