Остаток ее слов потонул в вихре нахлынувших воспоминаний. Аккуратные особнячки из коричневого камня, перед каждым небольшая веранда. И все они до боли знакомые.
Лакс остановилась:
– Что с тобой?
У нее за спиной виднелся ничем не примечательный дом: несколько метров зеленой лужайки, над крыльцом крошечная веранда с двумя чугунными креслами, за сетчатым забором обшарпанная игровая площадка. Заднего двора с улицы не было видно, но на самой толстой ветке огромного дуба висели качели, сделанные из старой шины.
– Я тут уже был, – еле выдавил я.
– То есть с Роджером?
– Нет. Давным-давно. – С колотящимся сердцем я указал на ярко-синюю горку, полинявшую на солнце. – С ее верхушки виден океан.
Ее глаза широко распахнулись.
– До пляжа всего один квартал.
Вся кровь прилила к голове. Я пошатнулся и, чтобы не упасть, присел на бордюр.
Лакс подошла ко мне:
– Ты точно уверен, что этот дом тебе знаком?
На меня нахлынули размытые образы. Незнакомые взрослые тревожно переглядываются. Мамин голос. Ее глаза, голубые, как у меня, широко распахнуты от страха. «Побудь здесь, мой мальчик. Мы тебя найдем, когда опасность минует».
– Джеймисон!
Я, прищурившись, посмотрел на нее, на дом у нее за спиной.
– Когда войдешь, прямо будет гостиная с камином.
– Джеймисон!
– Напротив двери лестница, за ней небольшая кухня.
– Джеймисон!
– На заднем дворе качели из старой шины.
Она наклонилась ко мне:
– Джеймисон, это сиротский приют.
– Что?
Ее слова доносились откуда-то издалека. Не может быть.
– Это сиротский приют, – медленно повторила она. – Для детей с Ночной стороны.
Подобрав юбку, я опустилась на бордюр рядом с Джеймисоном. Тот бледнел с каждой секундой.
– Что ты помнишь?
– Трудно сказать. Маму, которая чего-то боялась… – Он покачал головой. – Не знаю.
На его лице отражалась целая гамма эмоций. Нелегко было сидеть вот так, совсем рядом, и не попытаться его утешить. Хоть он и не помнит своих родных, но любит их всем сердцем, как любит Роджера. И Тристу. Для такой любви требуется немалая храбрость – ведь он слишком хорошо знает, как легко жизнь может отобрать у тебя тех, кто дорог.
– Я привела тебя сюда, потому что, когда моя родственница, управлявшая приютом, куда-то отлучалась, за детьми присматривала Нана, – пояснила я. – Если сохранились какие-нибудь записи…
Он откинул с лица влажные темные пряди, которые лезли ему в глаза.
– Давай попробуем.
Сетчатая калитка скрипнула, когда мы толкнули ее и вошли. Несмотря на то что приюту давно был нужен хороший ремонт, Джеймисон с благоговением озирался по сторонам.
Нана открыла после первого же стука. Провела рукой вверх по дверному косяку, и атласно-кружевная ткань ночной сорочки приподнялась до бедер. Хорошо еще, что она надела бюстгальтер – а то и два, судя по пышному бюсту, гордо вздымающемуся даже выше обычного в глубоком вырезе сорочки.
Глядя на Джеймисона, она захлопала ресницами:
– Не ожидала гостей.
Тем не менее Нана сделала себе полный макияж. Я поцеловала ее в щеку и вошла.
– Я же тебе утром говорила.
– Правда? Совсем из головы вылетело.
Джеймисон, бледный как полотно, охотно принял предложение Наны сесть на диван. Пока она закрывала дверь, он нервно вертел в руках полуоторванную пуговку обивки.
– А где дети? – спросила я.
Нана махнула рукой:
– Бегают где-то, по лужам скачут. Как только дождь кончился, их было не удержать.
В приюте жили пятеро детей из семьи Ревелль. И вплоть до дня рождения, наступившего в прошлом месяце, мне тоже полагалось быть среди них. Нана много раз грозилась, что поселит меня тут, особенно когда ловила нас с Милли, тайком вылезавших через окно. Колетт всегда умоляла нас слушаться Нану. Мы боялись, что нас разлучат, пусть даже между нами будет всего пара кварталов.
У камина стояло ведро, в которое капала дождевая вода.
– Что, крыша протекает?
– Ничего нового. Ну и где твоя фотография, о которой моя внучка говорила?
– Вот она, мадам. – Джеймисон достал ее из потертого кожаного бумажника так бережно, словно она была хрупкой, как лепесток розы. – Их фамилия Порт.
Нана взяла ее с не меньшим почтением, положила на ладонь и надела очки. Она взглянула на снимок и оцепенела.
Вся кровь отхлынула от ее лица.
Мы с Джеймисоном одновременно бросились к ней, подхватили и усадили на диван.
– Что такое? – В его словах звенела надежда.
Нана растянула губы в фальшивой улыбке с мастерством, хорошо отработанным за долгие годы в лучах всеобщего внимания.
– Да нет, мальчик мой, ничего. Просто слишком резко встала, когда пошла открывать дверь.
Врет.
– Твоя мама была такой красавицей. И отец… – Она заговорщически улыбнулась Джеймисону. – Теперь понятно, в кого ты такой.
Джеймисон все еще ждал, затаив дыхание.
– Значит, вы их не узнаёте?
– Не могу сказать ничего определенного. – Она протянула ему снимок. – Рада бы помочь, да нечем.
Я внимательно смотрела, как она теребит многочисленные кольца на пальцах. Что-то знает.
– Джеймисон – сирота, – сказала я. – И этот приют ему знаком. Он знает, что на заднем дворе висели качели из старой шины.
Только выходец из семьи Ревелль мог заметить на лице Наны короткую вспышку раскаяния.
