– Мы семь лет ночевали в одной спальне. – Это была комната моей мамы. Но Милли и Колетт не хотели жить вместе с отцами, и к тому же мы ни в какую не желали разлучаться.
– И все равно ты по ним скучаешь, – повторил он уже мягче.
Мне до боли в груди хотелось поговорить об этом. Кому я могла довериться? Только не Нане – ей было невыносимо смотреть, как мы с сестрами отдаляемся друг от друга. И уж точно не дяде Вольфу. Но как описать причины нашего разлада, не упомянув о моей магии?
– Мы больше не ходим в столовую вместе.
Как будто дело только в этом.
– Что ты имеешь в виду?
Я подняла с крыши мокрый листок и покрутила в пальцах.
– После гибели наших мам мы взяли за правило всегда сидеть за одним и тем же столом. Он стоял близко к кухне, но при этом далеко от тетушек и дядюшек, поэтому мы чувствовали себя очень взрослыми. Не знаю, почему я вдруг об этом вспомнила. Глупо.
Он откинулся назад, опираясь на руки.
– Нет тут ничего глупого. Давно известно, что в столовой одни столы гораздо лучше других. Поверь, я в этом разбираюсь.
Наверное, в его приюте тоже обедали в общем зале.
– Оставшись без матерей, мы в первые месяцы бесконечно строили всякие хитроумные планы, как усесться за тот самый стол, опередив Роджера и мальчишек. Понимаю, как нелепо это звучит – волноваться о том, кто где сидит, когда мы только что потеряли наших мам. Но в то время мы были этим одержимы.
– Тебе было лет одиннадцать, да?
Я с трудом кивнула.
– Что изменилось между тобой и сестрами?
– А почему ты решил, будто что-то изменилось?
Он неуверенно объяснил:
– Когда ты с ними, у тебя настороженная улыбка. Ты рада видеть их, любишь их, но… как будто отстраняешься.
Я взглянула на него:
– И все это ты понял только по моей улыбке?
– Может быть, я ошибаюсь, – признал он. – Но у меня повышенная чувствительность к твоим улыбкам.
У меня дрогнуло сердце.
– Да?
– В Сент-Дугласе у некоторых монахов был дурной нрав. – Он отвел глаза. – Я научился читать людей по лицам.
Ясные глаза, ямочки на щечках… У Джеймисона были свои маски.
– Тебя били?
– Да ничего, – усмехнулся он. – Зато мне еще много лет будет о чем рассказать за бокалом вина.
Я дождалась, пока он снова посмотрит на меня.
– Тебя били?
Молчание. Даже без своей магии я видела, как глубоки его шрамы. Что за люди эти святоши? Кем надо быть, чтобы поднять руку на ребенка, да еще такого любознательного и доброго, каким наверняка был Джеймисон?
– Скажем так, – произнес он наконец, – мой приют не имел ничего общего с этим. – Он коротко тряхнул головой и вымученно улыбнулся. – Так о чем я говорил?
Он не любил, когда его жалеют. Я наклонилась к нему, с вызовом приподняв брови:
– Мне показалось или ты сравнил мою улыбку с улыбкой старого монаха?
Он рассмеялся, сразу посветлев. От этого глубокого, гортанного звука мне стало теплее даже в насквозь промокшем от дождя платье. Нана права: я играю с огнем.
– Ну я же не виноват, что у тебя наготове десятки фальшивых улыбок, – поддразнил он.
– Фальшивых? – Все тепло мигом улетучилось.
– Угу. – Он изогнул губы и похлопал ресницами. – Вот это – видишь? Твоя сценическая улыбка.
У него получилось так забавно, что я не удержалась от смеха.
– Надеюсь, что на сцене я все-таки выгляжу не так.
– Конечно, у меня получается ужасно, но, когда улыбаешься ты, туристы пачками падают к твоим ногам.
Я вздохнула:
– Ну ладно, есть у меня сценическая улыбка. Что тут необычного?
Он стал считать на пальцах:
– У тебя есть особая улыбка, когда ты рядом с Роджером. Настоящая, но все равно неуверенная. Рядом с Тристой улыбка совершенно другая. Очень натянутая. Ну-ка, ну-ка… Еще одна – когда ты ведешь вежливые разговоры, другая – когда ты устала, но стараешься держаться бодро. И, конечно, когда зачаровываешь Дьюи.
Я чуть не свалилась с крыши.
– Что-что?
Не похоже, что Джеймисон нарочно старается разозлить меня. Но он мимоходом затронул тайну, которая может разрушить всё.
– У тебя есть специальная улыбка, когда тебе нужно зачаровать Дьюи.
– С чего ты взял, что я его зачаровываю?
Его брови опять сурово сдвинулись – он был сосредоточен.
– Иногда рядом с ним ты выглядишь очень напряженной. Словно тебе больно.
– Мне не больно. Просто… Да с чего ты взял? – Если это разглядел Джеймисон, то может увидеть и каждый.
Он провел указательным пальцем сначала по одному уголку моих губ. Затем по другому.
– Когда тебе больно, у тебя мышцы вот здесь натягиваются. Я заметил это после того несчастного случая. В день, когда мы с тобой, гм, впервые встретились.
Тепло его пальцев осталось у меня на губах, сводя на нет все заготовленные возражения. Это мягкое касание – оно было таким же, как в ту первую ночь, когда я прикоснулась к нему губами, когда он застыл от удивления на один блаженный миг, прежде чем ответил на поцелуй.
Я встала, повернувшись к нему спиной:
– У меня бывают мигрени. Только и всего.
– Мы говорили о том, что между тобой и твоими двоюродными сестрами что-то изменилось.
Это он еще мягко выразился.
– Мы все хотели стать примами. Я даже не претендовала на это, пока… Наверное, пока меня не назначили.
– Значит, они завидуют?
