Поставив винтовку меж колен, у входа в шахту дремал часовой. Гарса окликнул его, и тот открыл глаза, приподнялся.
– Вот же сукины дети, – пробормотал майор. – Нагрянет противник – всем нам крышка.
– Он далеко.
– Да я не про одних «колорадос» толкую…
– А-а.
Бурые терриконы громоздились на склоне холма, а ниже, на равнине, раскинулся Парраль. Отблеск солнца на глади реки казался клинком, рассекающим приземистые белые домики предместий.
– Хорошо хоть у тебя дела пошли, – сказал Гарса.
– Да я просто вернулся к своему делу.
– После всего, что ты устроил в Хуаресе и в Монашьем Овраге, да с твоей ученостью, они бы должны были назначить тебя министром чего-нибудь.
Мартин рассмеялся:
– Политика не для меня. Кроме того, я все же остаюсь испанцем.
– Однако в Хуаресе воевал не хуже мексиканца.
Они дошли до коляски Мартина и попрощались за руку.
– Что теперь намерен делать, майор?
– Кабы я знал… Хотелось заработать на этом столько, чтоб купить маленькое ранчо да разводить там скотину… И жить там с моей Макловией… Но как бы не так. Жалованье – меньше тридцати песо: это если платят. А к федералам завербоваться мне уже поздно.
– Но революция…
Гарса поглядел на него пристально. Тянущийся из-под поля шляпы шрам казался глубже и темнее.
– Чушь не мели, инженер. О какой революции ты толкуешь… Была она – да вся вышла, растаяла в изменах и вранье. Богатые остались такими же, как были, да и бедные тоже. Это говорит тебе тот, кто эту самую революцию делал.
Часовые, решетки, опять часовые. Эхо разносит звон ключей, лязг запоров. Коридор тюрьмы Сантьяго Тлателолко напоминал полосу препятствий, но вот наконец открылся неправильной формы, на удивление чисто выметенный двор. А по нему в полном одиночестве, с непокрытой головой, без пиджака, в сорочке, перекрещенной подтяжками, расхаживал, заложив руки за спину, Франсиско Вилья.
– На себя не похож, – прошептала Диана Палмер.
В самом деле, думал Мартин, покуда они подходили ближе. Вилья выглядел неважно – побледнел, похудел, осунулся. Он был небрит, а всклокоченные курчавые волосы давно нуждались в стрижке. На вошедших он глядел с любопытством, как будто не сразу их признав. Но вот наконец густые усы встопорщились от улыбки.
– Ма-ать… – сказал он. Проникнуть к нему оказалось задачей непростой, и, чтобы решить ее, потребовалось объединить усилия. Американкой двигал профессиональный интерес: она желала взять интервью; какую цель преследовал Мартин, он и сам понимал не вполне отчетливо. Может быть, любопытство? Или, может быть, давняя симпатия к Вилье, воскрешенная встречей с майором Гарсой? Надежда получить ответы на вопросы, заданные давным-давно? Или все это, вместе взятое?
Они разговаривали без помехи – лишь двое охранников посматривали на них издали. Переходя из одной части двора в другую, где чередовались свет и тень, Мартин передал Вилье поклон от Хеновево Гарсы, и арестант принял это почти равнодушно.
– Значит, ты видел его и он в порядке?
– Могло быть гораздо хуже, генерал.
Вилья прищелкнул языком:
– Брось ты это… Я здесь всего лишь заключенный Франсиско Вилья.
Диана принялась задавать заготовленные вопросы о текущем положении дел, о целях военной кампании против Ороско и о политических перспективах. Вилья, вопреки обыкновению, отвечал скупо и осторожно. Отбросив апломб и нагловатый напор, столь ему присущие, он, казалось, опасался брать на себя какие-либо обязательства, особенно когда речь зашла о предстоящем процессе и о полной потере интереса к нему со стороны президента Мадеро.
– Право, не знаю, сеньора, что сказать вам по этому поводу. Поживем – увидим.
– Однако президент до сих пор не выступил в вашу поддержку. Вас это не удивляет?
– У дона Панчито свои причины вести себя так, а не иначе, свои обязательства. На его плечах – тяжкое бремя, но я знаю, что он ценит меня и не допустит несправедливости.
– А что вы можете сказать о Викториано Уэрте?
– Только одно – меня оболгали в глазах сеньора генерала.
И все его ответы были в том же роде – обтекаемые и уклончивые. Мартин слушал внимательно и рта не раскрывал. Вилья говорил миролюбиво и примирительно, смиренно, осторожно и почти покорно, но Мартин видел его в бою, да и потом, на улице Платерос, перед тем как Вилья по личной просьбе самого Мадеро вернулся в строй. А потому считал, что немного знает его, и это знание противоречило нынешнему поведению генерала. Подозрения его крепли, когда Вилья поднимал голову – на вопросы Дианы он отвечал, уставившись на носки своих башмаков, – и на миг встречался взглядом с Мартином. И каждый раз в глубине кофейных глаз вспыхивала на миг искорка затаенной злой издевки.
По окончании интервью Вилья вежливо улыбнулся Диане и, показав на Мартина, сказал:
– С вашего позволения, сеньора… хочу сказать инженеру несколько слов наедине.
Потом взял его под руку и отвел в сторону, в угол двора. Косясь на журналистку и двоих охранников, понизил голос:
– Ну что, дружище, в каком виде ты нашел моих людей в Паррале?
– Не в лучшем, – честно ответил Мартин. – Пребывают в унынии и в забросе.
Вилья скривился:
– Их там бросили гнить?
