– Ну так ступай в банк, деточка.
Мартин и Йунуэн сидели на диване. Покрыв плечи красивой испанской шалью, девушка взволнованно читала вслух стихи из «Скорого поезда»[33]:
Она замолчала и взглянула на Мартина. Глаза ее вдруг повлажнели, и тот почувствовал внезапный прилив нежности.
– Я всегда останавливаюсь на этом месте, – сказала она, кладя книгу на колени. – Начинаю так волноваться, что не могу читать дальше.
– В самом деле, прекрасные стихи, – заметил Мартин.
Йунуэн покачала головой и сказала почти наивно:
– Это больше чем прекрасные стихи… Пустая платформа… письмо… и этот поезд, следующий своим путем… – Она замолчала, подыскивая слова. – Это печально, как…
– Как наша жизнь?
– Что за глупости? Жизнь вовсе не печальна. Жизнь прекрасна.
Синие самоцветы были все еще подернуты влагой. Мартин показал на книгу:
– Прекрасна до тех пор, пока прекрасна.
– Как ты всегда рассудочен… – с упреком сказала она. – Досада берет от твоей рациональности!
– Ты ошибаешься, друг мой… Ох, если бы все в этом мире было разумно и рационально.
Тетушка и подруги, не принимая участия в разговоре, продолжали партию. Заполнявший гостиную голос Карузо и меркнущий свет навевали светлую грусть. Йунуэн закрыла книгу и посмотрела на Мартина очень серьезно:
– Ты ведь не останешься в Мексике, правда?
В этих неожиданных словах звучал не только вопрос.
– Не знаю, что ответить тебе… – уклончиво сказал Мартин. – Сколько-то времени пробуду здесь…
– А потом?
– До этого «потом» еще далеко. Рано думать об этом.
– Нет! Никогда ничего не бывает рано, – чуть выпятив подбородок, произнесла она убежденно и твердо. – Два дня назад папа говорил со мной о тебе. Его беспокоит твое положение.
Удивленный Мартин откинулся на спинку, закинул ногу на ногу:
– А какое у меня положение?
– Он сказал, что, если ситуация в стране изменится, твои связи с людьми из правительства могут сильно тебе навредить.
– Он ожидает перемен?
– Ну, ты ведь знаешь, какие идут разговоры… Какие ходят слухи… Тревожно как-то…
– В таком случае не хотел бы компрометировать вас моими визитами, – сухо сказал Мартин, ощутив неловкость.
– Пожалуйста, не говори глупости! Никого ты не компрометируешь! Мы тревожимся за тебя, а не за нас… Папа в добрых отношениях с кем надо.
Карузо смолк. Мартин поднялся.
– Поставь что-нибудь повеселее, – попросила Йунуэн.
– Я слабо разбираюсь в музыке.
– Да не важно. Поставь что хочешь.
На столе, рядом с граммофоном, лежали несколько пластинок. Мартин наугад взял одну – это оказалась Нелли Мельба[34] – и, покрутив ручку, бережно поставил под иголку. И вернулся на диван, а вслед ему понеслись первые аккорды арии Джильды из «Риголетто».
– Я имела в виду, – сказала Йунуэн, когда он уселся рядом, – что ты, наверно, не сможешь долго оставаться в Мексике… И что тебе, возможно, придется уехать.
– И это беспокоит твоего отца?
– Это беспокоит меня.
Она произнесла эти слова тихо и нежно. Глядя не на него, а на стол, за которым играли тетушка и сестры Сугасти.
– Ты приедешь в Испанию, Йунуэн? – набрался смелости Мартин.
– Ты хочешь сказать – в том случае, если…
Кончиками пальцами, слегка он коснулся ее тонкой руки:
– Да, разумеется. В том случае, если.
Она по-прежнему смотрела на стол.
– Не знаю.
И с этими словами очень медленно убрала руку, положила ее на закрытую книгу. И еле слышно произнесла:
– Боюсь оказаться на пустой платформе.
Мартин выпрямился и сказал торжественно:
– Никогда, покуда я жив.
Йунуэн наконец взглянула на него. Казалось, синий кварц затуманился.
– Ты уверен, Мартин? Ты способен гарантировать мне…
– Ну, моя жизнь…
– Именно об этом я и говорю… – В том, как она смотрела на него сейчас, не было ничего от юной барышни. – О твоей жизни.
Мартин не знал, что ответить. Он чувствовал себя так, словно ощупью пробирался во тьме. И возникало предчувствие потери – неминуемой и невосполнимой. Он глубоко вздохнул, силясь его рассеять.
– Я наблюдаю за тобой каждый раз, как ты листаешь газеты или иллюстрированные журналы, – продолжала Йунуэн. – Каждый раз, когда кто-то комментирует положение на севере или на юге… Ты никогда не говоришь об этом, но я смотрю на тебя – и все вижу.
– Что «все»?
– Не могу объяснить, у меня ведь нет опыта. Я чувствую это по наитию… Вижу, как ты приходишь, здороваешься с тетушкой, с папой и с нашими друзьями, ведешь себя, как положено воспитанному молодому человеку, каков ты и есть. Такой корректный, такой обаятельный… Настоящий кабальеро. И все же…
– Что?
– И все же иногда ты заставляешь меня думать, что есть люди, на самом деле не принадлежащие к той среде, к которой вроде бы принадлежат…
– И что это значит?
– Не знаю, что это значит, но предчувствую, чем кончится… Я же говорю, «пустыми платформами». И мне от этого страшно.
