Мексиканец не ответил. В наступившем молчании слышались отдаленные разрозненные выстрелы. Улуа снова взглянул на улицу и потрогал оконное стекло, словно проверяя, достаточно ли оно прочно.
– Кажется, это на Сьюдаделе…
И еще немного постоял у окна. Потом повернулся, держа в пальцах дымящуюся сигару.
– Гаррет… Скройтесь немедля… Пропадите из виду…
– Что, простите?
– Исчезните на время. Если Мадеро удержит ситуацию под контролем и все вернется на круги своя, вам нечего опасаться. Но если дела пойдут иначе, то…
Было очевидно, что он ходит вокруг да около, не решаясь высказаться напрямую. Мартин от этих недомолвок встревожился:
– Вам известно что-то такое, чего не знаю я?
Мексиканец поглядел на него так, словно это само собой разумелось:
– О вас?
– Ну конечно.
Улуа еще немного помялся. Медленно выпустил дым и уставился на плотный столбик пепла.
– Несколько дней назад… один человек… ну, мы с ним в приятельских отношениях… стал задавать мне вопросы…
– Да кто это?
– Это совершенно не важно. Ну, скажем, человек, по своему положению имеющий на это право.
Мартин почувствовал озноб. Во рту пересохло.
– Военный или штатский?
– И это тоже не имеет значения. Так вот, его весьма интересовало, в каких отношениях вы с братьями Мадеро, что именно вы делали в Сьюдад-Хуаресе… И опять же не важно, что я ему отвечал… Меня обеспокоили вопросы. Вы меня понимаете?
– Не вполне.
– А надо бы. В любом случае даю вам слово, что не сказал о вас ничего такого, что могло бы вас хоть как-то опорочить. Ибо одно дело – недолюбливать человека, и совсем другое – доносить на него… Надеюсь, вы мне верите.
Снова пососав сигару, он медленно выпустил струю дыма.
– Вы у них на заметке, Гаррет, – вдруг вымолвил он. – Ваши отношения с Мадеро и с Панчо Вильей навлекли на вас подозрения. Бо́льшие, чем я предполагал. – Он нахмурился. – Чему вы, черт возьми, улыбаетесь?
– Да так… – ответил Мартин. – Просто вспомнил то времечко, когда отношения эти казались очень полезными и для вас, и для «Нортеньи».
Улуа неприязненно хмыкнул:
– Времена, как вы, наверно, слышали, меняются.
– Да, слышал.
– И меняют обстоятельства.
– Разумеется.
Улуа вновь уселся за стол. Сейчас он избегал взгляда Мартина. Очень осторожно и бережно, почти нежно, стряхнул наросший столбик в бронзовую пепельницу в виде всадника. И с неожиданной резкостью произнес:
– В Мексике жизнь человеческая стоит недорого. Вы уже могли в этом убедиться. И на вашем месте я бы убрался отсюда, пока ситуация не осложнилась еще больше.
– Да куда ж еще сложней.
– Для вас, я хочу сказать… Самое разумное – сесть в поезд до Веракруса, хотя, наверно, пассажиров уже проверяют… Или, пока не утихнет, укрыться в испанском посольстве…
– Я только что оттуда.
Улуа с неожиданным интересом наконец взглянул ему в глаза:
– И как вас приняли?
– Нельзя сказать, что посольские мне очень уж обрадовались…
– Как, впрочем, и я. Однако они, в отличие от меня, обязаны предоставить вам защиту.
– Они не считают, что это их первоочередная обязанность.
– Неужели?! – воскликнул Улуа с явным облегчением: сообщение Мартина словно отчасти снимало ответственность и с него самого. – Вот ведь как… Даже соотечественники не всегда приходят к пониманию.
– Похоже на то.
– И что же вы намерены делать?
– Сидеть в отеле и ждать.
Улуа кивнул одобрительно. И показал на дверь:
– В таком случае – ступайте. Желаю удачи.
Мартин забрал из своего кабинета кое-какие документы и вышел на улицу. Солнце то появлялось, то пряталось за облака, и сейчас небо было серым и хмурым. Он прошел мимо солдат, проводивших его равнодушными взглядами. Винтовки их были составлены в пирамиду, а ствол пулемета направлен на перекресток Аламеды с улицей Бальдерас. У памятника Хуаресу Мартин заметил два орудия, накрытые брезентом.
На улице Франсиско до самой площади Сокало все магазины были закрыты, и на тротуарах ни души. Мартин подвигался вперед осторожно: держался поближе к фасадам, а на открытых участках ускорял шаги, гулким эхом отдававшиеся на пустынных улицах. Тучи по-прежнему закрывали солнце, и его рассеянный свет, погружая весь город в сероватые сумерки, порождал какую-то странную бесприютность. Томил непривычным, никогда прежде не испытанным страхом, замешенным на одиночестве и холоде.
Раздался стук в дверь. Нетерпеливый и частый. Отельная прислуга так не стучится. Мартин, работавший за столом у окна, отложил ручку и удивленно поднял голову. Пока он поднимался, стук раздался вновь. Мартин был небрит, без пиджака. За полузакрытыми шторами угасал день, и нарастающий сумрак все шире расползался по все еще перламутрово-желтоватому небосклону.
Покуда Мартин шел к двери, он вдруг заметил, как стало непривычно тихо. Целый день то и дело в разных частях города трещали выстрелы, гремели орудийные залпы. А теперь вдруг воцарилась тишина – и это было так странно, что не вселяло спокойствия. Впрочем, так уже бывало раньше: наступало обманчивое затишье, возникала ложная надежда – а потом все начиналось снова. Город оставался на осадном положении.
