Он не заметил, как начал называть его Томми, упрекал за езду в дождь, описывал кубок Чемпиона, делился мыслями о недавно вышедшем монстре от Хонда, и всячески делал вид, что не разрывается от любопытства узнать о гонщике хоть что-то. Хотя бы цвет глаз.
— Так как Рич выгнал меня из моего же дома, а Рич — это твой пес, я пришел к тебе, потому что больше идти мне некуда, Томми. Извини, — бурчал Ньют, расчерчивая очередной шаблон, — но теперь я буду работать тут, жить тут и надоедать тебе, пока ты не очнешься и не попросишь меня убраться отсюда.
Томас не просил, и Ньют оставался, постепенно привыкнув к лежащему молчаливому собеседнику настолько, что почти перестал выходить из палаты. Лечащий врач Томаса разрешил присутствие как парня, так и пса, поэтому их обоих не трогали до поры до времени.
В четверг один из аппаратов запищал на рассвете, до усрачки перепугав дремавшего на диване Ньюта и Рича, оккупировавшего его ноги. Подскочив и мгновенно определив источник писка, Ньют рванул к посту, хотя дежурный врач уже спешил ему навстречу. Ньюта попросили вывести пса и погулять полчаса.
Ньюта трясло. Не от холодного, промозглого утра начала октября, а от мыслей о том, что означал этот писк. «Кто он тебе?», — задавал сам себе вопрос блондин и не находил ответа, лишь сильнее сжимая в пальцах тонкий поводок и пытаясь прикурить на ветру очередную сигарету.
— Все нормально, теперь он будет учиться дышать сам, но, по крайней мере, это позитивные изменения, — успокоили его на посту, и парень стремглав помчался в палату, остановившись лишь для того, чтобы обтереть мокрые лапы Рича.
С Томаса на время сняли маску. Под ней обнаружились иссушенные розовые губы, курносый нос и кофейные родинки на скулах. На губах мелкие трещинки, на носу крохотная ямка на самом кончике, на скулах несколько синяков и кровоподтеков. Ньют забыл, что дышать положено им обоим, потому что от лица Томаса у парня вполне реально перехватило дыхание. Сглотнув тугой ком в горле, Ньют позволил своим глазам еще секунду наслаждаться этим чудом, после чего дал себе зарок никогда об этом больше не думать. Томас парень. Незнакомый парень. Чужой парень. Томас ему никто.
— Кажется, Дженсен не очень доволен тем, что я зависаю неизвестно где, но он доволен моей работой, поэтому глохнет каждый раз перед тем, как собирается отказать. Я планирую взять еще несколько дней, если ты не против, — рассуждал Ньют, отрисовывая на планшете участок с водоемом.
Томас против не был. Томас ни разу не отказал Ньюту. Ньют не был уверен, что ситуация не изменится, когда он очнется. Именно когда, а не если. Потому что хоть Ньют Томасу был не знаком и не нужен, Ньют все чаще убеждался, что возвращаться в жизнь до Томаса он не хочет.
Томас мог оказаться жутким занудой, скрягой, любителем поучать других и не замечать собственных ошибок. Томас мог быть грубым, резким, не терпящим посторонних людей в своей жизни. Томас мог выгнать Ньюта из палаты, как только очнется и съехать из чертовой квартиры наверху, забрав с собой кубки, Рича, мотоцикл и желание блондина еще хоть раз позволить себе привязаться к человеку. Томас мог сделать все это, потому что именно так и поступил бы сам Ньют.
В пятницу Ньют набрался храбрости и прочел все диагнозы в планшете у кровати Томаса. Сотрясение, переломы, разрыв селезенки, внутреннее кровотечение. Врачи не сомневались, что Томас пойдет на поправку, но ставить временные рамки отказывались, потому что это все равно что предсказать погоду в горах. Сейчас туман, через пять минут солнце. Примерно такое же состояние было у блондина: туман в голове, но стоило посмотреть на расслабленное лицо Томаса — комнату озаряло солнце. Ньют хмурился, уходя в работу с головой, улыбался, рассказывая Тому о проделках Рича, волновался, когда приходили врачи с кучей пробирок для новых анализов, злился, потому что босс настаивал на его личном присутствии на объекте. Все валилось из рук, стоило подумать, что придется бросить Томаса и Рича здесь, в Нью-Йорке, в крохотной медицинской палате. Ньют пытался уезжать на ночь домой, но провалявшись в постели до рассвета без сна, собирался и выходил к машине, неторопливо докуривая в утреннем городском тумане, с обреченностью признавая, что тонет все глубже. Он даже пытался списать все на свою гиперответственность, но тут же одергивал себя, ведь в деле помимо «надо» была вмешана огромная бочка «хочу». Ньют звонил Минхо, врал о куче навалившейся работы, но не выдерживал и рассказывал все без утайки. Друг причитал, матерился, советовал сваливать и окунуться с головой в свою собственную жизнь. Друг напоминал, что Томас Ньюту никто, и как только очнется, вся правда всплывет на поверхность, утопив блондина. Но Ньют уверял, что полностью контролирует ситуацию, однако в душе уже понимал, что сам добровольно тянет себя на дно.