Мы не должны, впрочем, смешивать воззрения того времени с доктриною божественного права царской власти, которая возникла лишь в другую, более позднюю эпоху[572]. В них не предполагалось силы, установленной божественною волею; самое могущество императоров было божественным. Оно не только опиралось на религию, оно само было религией. Император не был представителем бога, он сам был богом. Прибавим даже, что если он становился богом, то это происходило не вследствие того бессознательного энтузиазма, который питают некоторые поколения к великим людям. Император мог быть весьма посредственным человеком и даже быть известным за такового, он мог не возбуждать ни в ком иллюзии величия и тем не менее признаваться за божественное существо. Вовсе не было необходимо, чтобы он поражал воображение современников блестящими победами или трогал сердца великими благодеяниями. Он не был богом в силу своего личного достоинства; он был богом, потому что был императором. Являлся ли он хорошим или худым, великим или малым человеком, все равно в его личности обоготворялась общественная власть. Эта религия в самом деле была ничем иным, как своеобразною концепциею государства. Верховная власть рисовалась в умах, как род Божественного провидения[573]. Она связывалась в мысли людей с представлением о мире, которым они стали пользоваться после столь долгих веков постоянных смут, с благосостоянием и богатством, которые все увеличивались, с промышленностью, искусствами и цивилизациею, которые повсюду распространялись. Человеческое сознание усилием мысли и чувства, которое было для него тогда естественно и совершалось инстинктивно, обоготворило эту власть. Точно так же, как в первобытные века человеческой жизни поклонялись облаку, которое, изливаясь дождем, заставляло расти будущую жатву, и солнцу, которое помогало ей созревать, теперь признали божеством верховную власть, которая являла себя народам как охрана мира и источник всякого блага.
Поколения людей, живших в первые века после Р.Х., не переносили монархию поневоле, a сами хотели ее. Чувство, которое они по отношению к ней выказывали, не было ни покорностью, ни страхом, это было благоговение. Они охвачены были фанатическою привязанностью к власти одного, как другие поколения раньше страстно увлекались республиканскими учреждениями. Для человека естественно создавать религию из всякой идеи, которая наполняет его душу. В известные эпохи он воздает поклонение свободе; в другия времена боготворит принцип авторитета.
Галлия вошла в состав Римской империи в качестве
Август разделил Галлию на четыре провинции – Нарбоннскую, Аквитанскую, Лугдунскую и Бельгийскую[578]. Такое деление близко соответствовало областям, на которые искони распадалась страна. В нем даже сохраняют существование два из прежних их имен[579].
При другом разделе всего провинциального мира, произведенном тем же императором между им самим и сенатом, он включил Нарбоннскую Галлию в состав сенатских провинций и оставил за собою Аквитанию, Лугдунскую и Бельгийскую области. Таким образом, в теории первая была «провинциею римского народа», a три последние – «провинциями цезаря». Фактически единственная разница в администрации этих провинций заключалась в том, что Нарбоннская управлялась проконсулом, назначаемым формально сенатом и действовавшим как бы от имени римского народа[580], между тем как в трех остальных проконсулом был сам император, представителем которого являлись в каждой особые наместники –
