Роб Рой полностью

— Верю вам, верю. Довольно слов. К утреннему завтраку вы будете на свободе. А теперь послушаем, что скажут в свое оправдание ваши товарищи по камере: каким беззаконным путем попали они сюда в ночную пору?

Почтенный олдермен взял из рук служанки фонарь и приступил к осмотру, уподобясь Диогену, когда тот со светочем в руке брел по афинской улице; и, может быть, мистер Джарви, не больше, чем великий циник, надеялся натолкнуться в своих поисках на какое-либо ценное сокровище. В первую очередь подошел он к моему таинственному проводнику, который сидел, как было уже описано мною, на столе, уставив в стену неподвижный взгляд. Черты его лица выражали крайнюю непреклонность, руки он скрестил на груди не то с вызывающим, не то с беспечным видом и, отстукивая каблуком по ножке стола такт мелодии, которую насвистывал, он выдержал испытующий взгляд мистера Джарви с таким невозмутимым спокойствием и самоуверенностью, что прозорливому следователю изменили на мгновение его проницательность и память.

— Аа, ээ, оо! — восклицал почтенный олдермен. — Честное слово!.. Это невозможно… и всё же… Нет! Честное слово, быть того не может!.. А всё-таки… Чёрт меня побери, я должен сказать… Грабитель ты, разбойник, сущий дьявол, способный на всё злое и ни на что хорошее, — неужели это и взаправду ты?

— Как видите, олдермен, — был лаконический ответ.

— По чести так или тут чистейшее колдовство!.. Ты, отъявленный беззаконник, ты осмелился пролезть сюда, в глазговскую тюрьму? Как ты думаешь, сколько стоит твоя голова?

— Гм! Если взвесить как следует, на голландских весах, она потянет, пожалуй, побольше, чем го́ловы одного провоста,[157] четырех судей, городского секретаря, шестерых олдерменов да нескольких заседателей…

— Ах ты, отпетый негодяй! — перебил мистер Джарви. — Покайся лучше в своих грехах и приготовься, потому что стоит мне сказать одно только слово…

— Правильно, судья, — ответил тот, к кому обращено было это замечание, и с небрежно-беспечным видом заложил руки за спину, — но вы никогда не скажете этого слова.

— Почему же я его не скажу, сэр? — воскликнул блюститель закона. — Почему не скажу? Ответь — почему?

— По трем веским причинам, олдермен Джарви: во-первых, ради нашего давнишнего знакомства; во-вторых, ради старухи, что греется сейчас у очага в Стукавраллахане, — той, что связывает нас узами кровного родства, к вящему для меня позору! Легко ли мне признаться, что мой родственник возится со счетными книгами, с пряжей, с ткацкими станками, с челноками и веретенами, как простой ремесленник! А в-третьих, олдермен, еще и потому, что если только я подмечу с вашей стороны малейшее поползновение выдать меня, я оштукатурю эту стену вашими мозгами, прежде чем вас успеет выручить рука человека.

— Вы, сэр, отчаянный и дерзкий негодяй, — отвечал достойный олдермен, нисколько не устрашенный, — и вы знаете, что я это понимаю и не остановлюсь ни на миг перед грозящей опасностью.

— Я отлично знаю, — ответил тот, — что в жилах у вас течет благородная кровь, и мне неохота поднимать руку на родича. Но я отсюда выйду так же свободно, как вошел, или стены глазговской тюрьмы десять лет будут рассказывать о том, как я проложил себе дорогу.

— Хорошо, хорошо, — сказал мистер Джарви, — кровь погуще воды; а друзьям и сородичам не пристало замечать соринку друг у друга в глазу, когда чужой глаз ее не замечает. Старухе в Стукавраллахане горько было б услышать, что вы, позорище гор, размозжили мне череп или что я помог затянуть петлю на вашей шее. Но сознайся, упрямый чёрт, что, не будь ты тот, кто ты есть, я сейчас захватил бы первого разбойника в Горной Стране.

— Вы постарались бы, кузен, — ответил мой проводник, — не спорю; но вряд ли, думается мне, ваши старания увенчались бы успехом, ибо мы, бродяги-горцы, неподатливый народ, особенно когда с нами заговорят об оковах. Мы не переносим тесной одежды — штанов из булыжника да железных подвязок.[158]

— Тем не менее, любезный, вы дорветесь до каменных штанов, до железных подвязок и до пенькового галстука, — ответил почтенный олдермен. — В цивилизованной стране никто еще не откалывал таких штук, как вы, — грабили чуть ли не в собственном кармане; но это не сойдет вам с рук, честью вас предостерегаю!

— И что же, кузен, вы по мне наденете траур?

— Ни один чёрт не наденет траура по вас, Робин, — разве что ворон да грач, вот вам в том моя рука. Но скажите, любезный, где тысяча добрых шотландских фунтов, которые я вам ссудил, и когда доведется мне получить их обратно?

— Где они? — ответил мой проводник, делая вид, будто он старается вспомнить. — Точно сказать не могу. Верно, там же, где прошлогодний снег.