Эти достойные люди искренно огорчились суматохой, возникшей по их нерадению; ибо это были не кто иные, как верный мистер Ферсервис, его друг мистер Хамморго и еще один человек — как я узнал впоследствии, городской глашатай; они сидели втроем за жбаном эля (моим угощением — как показал потом поданный мне счет) и трудились сообща над текстом и слогом воззвания, которое предполагалось огласить на следующий день по улицам города с целью незамедлительно вернуть «несчастного молодого джентльмена», как они имели бесстыдство меня назвать, в круг его друзей. Я, разумеется, не стал скрывать своего недовольства этим дерзким вмешательством в мои дела; но Эндру разразился такою бурей восторга по поводу моего прибытия, что упреки мои совершенно в них потонули. Возможно, его ликование было отчасти притворным, а пролитые им слезы радости, несомненно, брали начало в благородном источнике всех эмоций — в оловянной кружке. Искренняя или притворная радость Эндру по поводу моего возвращения всё-таки сохранила в целости его череп, который я собирался проломить по двум причинам: во-первых, за его разговоры с регентом хора о моих делах; во-вторых, за неуместную историю, сочиненную им обо мне мистеру Джарви. Однако я ограничился тем, что хлопнул перед его носом дверью своей спальни, когда он поплелся за мною, прославляя небо за мое благополучное возвращение и перемежая возгласы радости призывами ко мне действовать более осторожно, если я и впредь захочу шагать своим путем. Я улегся спать, решив, что утром первой моей заботой будет уволить этого нудного, утомительного, самодовольного наглеца, считавшего себя, по-видимому, не слугою, а наставником.
Наутро я вернулся к своему решению и, позвав к себе в комнату Эндру, спросил, сколько ему следует с меня за услуги и за проводы до Глазго. Мистер Ферсервис крайне растерялся при таком вопросе, правильно усмотрев в нем предвестие увольнения.
— Ваша честь… — начал он, помолчав, — не подумает… не подумает…
— Говори прямо, мошенник, или я проломлю тебе череп, — сказал я, когда Эндру замолк, терзаемый мукой сомнений и расчетов в тисках двойной опасности: потерять всё, запросив слишком много, или потерять часть, потребовав меньше, чем я, быть может, сам готов был уплатить.
И вот, как иногда крепкий удар по спине вышибает застрявший кусок, так под действием моей угрозы из горла Эндру вылетело с хрипом:
— Восемнадцать пенсов per diem, то есть в день, будет, я думаю, без лишку.
— Это вдвое больше обычной цены и втрое больше того, что вы заслужили, Эндру; вот вам гинея, и ступайте, куда хотите.
— С нами сила господня! Ваша честь не сошли с ума? — воскликнул Эндру.
— Нет, но вы, по-видимому, решили и впрямь довести меня до сумасшествия: я вам даю втрое больше, чем вы запросили, а вы стоите и пялите глаза с таким видом, точно я вас обманываю. Берите деньги и ступайте вон.
— Боже милосердный! — снова заголосил Эндру. — Чем же я обидел вашу честь? Конечно, наша грешная плоть «подобна цветку полевому»; но если грядка ромашек кое-чего стоит в медицине, то, право, польза Эндру Ферсервиса для вашей чести ничуть не менее очевидна, — вам расстаться со мною всё одно, что взять и лечь в могилу.
— Честное слово, — ответил я, — трудно сразу решить, мошенник вы больше или дурак? Вы, значит, намерены остаться при мне, хочу я того или нет?
— Поистине, именно так, — догматическим тоном ответил Эндру. — Может, ваша честь не умеет отличить хорошего слугу, но я-то сразу вижу хорошего хозяина, и пусть чёрт перебьет мне ноги, если я от вас уйду, — вот и всё, что я вам скажу. К тому же, я не получил надлежащего предупреждения об отказе от места.
— От места, сэр? — сказал я. — Позвольте, вы у меня вовсе не наемный слуга, я взял вас только в проводники и действительно воспользовался в дороге вашим знанием местности.
— Что верно, то верно, сэр, я не простой слуга, — ответствовал мистер Ферсервис, — но ваша честь знает, что я, ни на минуту не задумавшись, бросил хорошее место, уступив просьбам вашей чести. Садовник при Осбальдистон-Холле, может, не кривя против совести, заработать двадцать фунтов стерлингов per annum,[173] как одну копеечку, — так разве бросит человек такую должность за гинею? Я думал остаться при вашей чести самое малое до конца года и полагал, что буду получать жалованье, харчевые, наградные и праздничные до конца года, не меньше.
— Ну-ну, сэр! — сказал я. — Ваши бесстыдные притязания нисколько вам не помогут; и если я услышу от вас хоть слово в этом роде, вы убедитесь, что в семье Осбальдистонов не один только сквайр Торнклиф умеет орудовать кулаком.
Я не успел договорить своих слов, когда всё это дело и эта важность, с какою поддерживал Эндру свою нелепую претензию, показались мне вдруг до того смешными, что я, хоть и был не на шутку зол, едва удержался от хохота. Плут, разгадав по моему лицу, какое он произвел впечатление, еще больше утвердился в своей настойчивости. Однако он нашел более безопасным немного сбавить тон, чтобы не превысить меру собственной требовательности и моего терпения.
