— Я вас предупреждала, джентльмены, что добра не будет, — сказала хозяйка, — а вы не послушали. Уходите прочь из моего дома, не учиняйте мне здесь беспорядка! Не бывать тому, чтобы в доме у Джини Мак-Альпин потревожили джентльмена и чтоб она молчала. Бездельник англичанин шатается по дорогам в ночную пору и вздумал беспокоить честных джентльменов, когда они мирно пьют у очага!
В другое время я вспомнил бы латинскую пословицу: Dat veniam corvis, vexat censura columbas,[206] но не было времени на классические цитаты, потому что, по всей очевидности, схватка была неизбежна; и я был так возмущен негостеприимным и дерзким приемом, что ничего против нее не имел, если б меня не смущала забота о мистере Джарви, который ни по званию своему, ни по телосложению не годился для подобных злоключений. Однако, видя, что те встают, я тоже вскочил и, скинув с плеч свой плащ, приготовился к защите.
— Нас трое на трое, — сказал малорослый горец, примериваясь взглядом к нашей компании, — если вы порядочные люди, докажите это!
И, вынув палаш из ножен, он двинулся на меня. Я встал в оборонительную позицию и, сознавая превосходство своего оружия — рапиры, нисколько не опасался за исход борьбы. Почтенный олдермен проявил неожиданный пыл. Увидев перед собой великана горца, обнажившего против него оружие, он схватился за эфес своей сабли, как он ее называл, и рванул раз, другой, но убедившись, что сабля не склонна разлучиться с ножнами, с которыми ее прочно связали ржавчина и долгое бездействие, он схватил вместо оружия раскаленный докрасна резак, заменявший в хозяйстве кочергу, и стал орудовать им так успешно, что с первого же выпада подпалил на горце плед и тем вынудил противника отойти на почтительное расстояние, чтоб загасить на себе огонь. Эндру же, которому пришлось драться с воителем из Нижней Шотландии, говорю об этом с прискорбием, исчез в самом начале сражения. Но его противник, крикнув: «Играем честно!» — по-видимому решил благородно воздержаться от участия в драке. Таким образом, когда мы вступили в поединок, в смысле численности стороны были равны. Я ставил себе целью обезоружить своего противника, однако остерегался подойти к нему вплотную, боясь кинжала, который он держал в левой руке, отводя им удары моей рапиры. Достойному олдермену между тем, несмотря на успех первого натиска, приходилось круто: тяжесть его оружия, собственная дородность и самая горячность быстро исчерпали его силу; он пыхтел в тяжелой одышке, и уже его жизнь почти зависела от милости победителя, когда спавший горец вскочил с полу, где лежал с обнаженным мечом в одной руке, со щитом в другой, и ринулся между изнемогшим олдерменом и его противником со словами:
— Я сам ел городской хлеб в Гласко, и, честное слово, я буду драться за олдермена Шарви в клахане Аберфойл, непременно!
И, подкрепляя слова делом, неожиданный помощник наполнил свистом своего меча уши великана земляка, который, ничуть не растерявшись, с лихвой платил за каждый выпад. Но так как оба ловко принимали удары на круглые деревянные щиты, обтянутые кожей и покрытые медными бляхами, борьба сопровождалась только лязгом и звоном, не угрожая членовредительством. В самом деле, оказалось, что всё это было скорее бравадой, чем серьезной попыткой причинить нам вред; джентльмен из Нижней Шотландии, который, как я упоминал, в начале схватки отошел в сторону за неимением противника, теперь соблаговолил взять на себя роль арбитра и миротворца.
— Руки прочь! Руки прочь, довольно! Драка не на смерть. Пришельцы показали себя людьми чести и дали подобающее удовлетворение. Нет на свете человека, который так заботился бы о своей чести, как я, но напрасного кровопролития я не люблю.
У меня, разумеется, не было особого желания продолжать борьбу; мой противник также, по-видимому, склонен был вложить свой меч в ножны; достойного олдермена, всё еще не отдышавшегося, можно было считать hors de combat;[207] а наши два гладиатора прекратили свое состязание с той же готовностью, с какой они его начали.
— А теперь, — сказал достойный джентльмен, разыгравший роль посредника, — будем пить и беседовать, как честные люди; в доме хватит места для всех. Пусть этот славный маленький джентльмен, который, кажется, едва переводит дух после происшедшей здесь, как я сказал бы, легкой ссоры, закажет чарку водки, я поставлю другую в виде
— А кто заплатит за мой новый добрый плед? — сказал высокий горец. — В нем прожгли такую дыру, что можно просунуть в нее кочан капусты. Где ж это видано, чтобы достойный джентльмен сражался кочергой?
