Пока они спускались, мистер Джарви и я попали в поле зрения зорких, как у рыси, глаз, и тотчас же шестеро вооруженных горцев окружили нас, поднимая к нашим лицам и горлу острия своих кинжалов и мечей и почти вплотную наводя на нас заряженные пистолеты. Сопротивляться было бы чистым безумием, тем более что у нас не было оружия, которым мы могли бы оказать сопротивление. Поэтому мы покорились своей судьбе, и те, кто помогал нам совершить наш туалет, довольно невежливо принялись приводить нас в такое «незамаскированное состояние» (говоря словами Лира), какое представляла собою беспёрая двуногая тварь — Эндру Ферсервис, стоявший, дрожа от страха и холода, на расстоянии нескольких ярдов от нас. Счастливая случайность спасла нас, однако, от этой крайности: ибо как только я отдал свой шейный платок (великолепный «стейнкэрк», скажу мимоходом, с богатой вышивкой), а почтенный олдермен — свой куцый кафтан, как появился Дугал, и дело приняло другой оборот. Настойчивыми увещаньями, руганью и угрозами (если судить о тоне его слов по силе жестикуляции) он принудил разбойников, как ни было им это обидно, не только приостановить грабеж, но и вернуть по принадлежности уже присвоенную добычу. Он вырвал мой платок у завладевшего им молодца и в своем усердии восстановителя порядка обмотал его вокруг моей шеи с убийственной энергией, пробудившей во мне подозрение, что, проживая в Глазго, он был не только помощником тюремщика, но, должно быть, учился заодно ремеслу палача. Мистеру Джарви он накинул на плечи остатки его кафтана; и так как с большой дороги к нам стекалось всё больше горцев, он пошел вперед, приказав остальным оказать нам, и в особенности олдермену, необходимую помощь, чтобы мы могли совершить спуск сравнительно легко и благополучно. Но Эндру Ферсервис тщетно надрывал легкие, умоляя Дугала принять и его под свое покровительство или хотя бы своим заступничеством обеспечить ему возвращение башмаков.
— Чего там! — сказал в ответ Дугал. — Ты, я думаю, не из благородных; твои деды, как я понимаю, ходили босые!
И, предоставив Эндру неторопливо следовать за нами, — точнее говоря, настолько неторопливо, насколько угодно было окружавшей его толпе, — он быстро привел нас вниз на тропу, где разыгралось сражение, и поспешил представить нас, как добавочных пленников, предводительнице горцев.
Итак, нас поволокли к ней, причем Дугал дрался, боролся, вопил, точно его обидели больше всех, и отстранял угрозами и пинками каждого, кто пытался проявить больше усердия при нашем пленении, чем проявлял он сам. Наконец мы предстали перед героиней дня, которая своим видом — так же как и дикие, причудливые и воинственные фигуры, окружавшие нас, — признаюсь, внушала мне сильные опасения. Я не знаю, действительно ли Елена Мак-Грегор вмешалась лично в битву (впоследствии меня убеждали в обратном), но пятна крови у нее на лбу, на ладонях, на обнаженных по локоть руках и на клинке меча, который она всё еще держала в руке, ее горевшее огнем лицо и спутанные пряди иссиня-черных волос, выбившихся из-под красной шапки с пером, — всё наводило на мысль, что она приняла непосредственное участие в сражении. Ее проницательные черные глаза и черты ее лица выражали торжество победы и гордое сознание удовлетворенной мести. Но ничего кровожадного или жестокого не было в ее облике; и она напомнила мне, когда улеглось первое волнение встречи, изображения библейских героинь, виденные мною в католических церквах во Франции. Правда, она не обладала красотой Юдифи и черты ее не были отмечены той вдохновенностью, какую придают художники Деборе или жене кенита Хебера,[224] к чьим ногам склонился могучий притеснитель Израиля, пребывавший в языческом Харошете, и пал, и лег бездыханный. Но всё же горевший в ней восторг придавал ее лицу и осанке какое-то дикое величие, сближавшее ее с образами тех чудесных мастеров, которые дали нам возможность увидеть воочию героинь священного писания.
Я стоял в растерянности, не зная, как начать разговор с такой необыкновенной женщиной, когда мистер Джарви, разбив лед вступительным покашливанием (нас слишком быстро вели на аудиенцию, и у него опять началась одышка), обратился к Елене Мак-Грегор в таких выражениях:
